Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Ленинграде есть круг — небольшой, но плотный. Несколько научных сотрудников, преподаватели, писатели. Они занимаются самиздатом — переводят, размножают, распространяют. Часть из них — поддерживает связь с Западом. Через Москву, через еврейских отъезжантов, через дипломатов. Это всё известно конторе, кстати — за всеми смотрят.

— И?

— У этого круга — есть постоянная нужда в литературе. Запрещённой, антисоветской, западной по тематике. Достать такую — стоит дорого. Деньгами не получится — у них нет валюты. Зато есть другой ресурс — то, что хранится в наших музеях и библиотеках. Иконы, автографы, редкие издания. Эти вещи можно достать — если у тебя в этих учреждениях есть свои люди. Можно вывезти на Запад — через тех же дипломатов, через посольские каналы. И — обменять там на литературу, которая тебе нужна.

Я смотрел на него.

— Это — гипотеза?

— Это больше, чем гипотеза. Я знаю одного человека, который участвует в этом обмене как — назовём это — связной. Он не делает физическую работу, не ходит в музеи. Он — собирает заказы из круга и передаёт их посреднику, который и организует кражи. Я этого человека не назову вам по имени. Я назову ему — что вы ищете. Если он захочет встретиться — встретится.

— Как мне узнать?

— Через меня. Приходите ко мне в среду — это будет двадцать шестое декабря, перед Новым годом. Если до того времени я смогу с ним поговорить — скажу вам.

Я кивнул.

— Боба.

— Да?

— Зачем вы это делаете?

Он молчал секунд десять.

— Потому что то, что они делают — продают наше культурное достояние, чтобы получить чужие книги, — мне противно. Я понимаю их мотив. Я сам читал самиздат, в шестидесятых. Но — не таким способом. Не распродавать прошлое за настоящее. Это не мой путь.

— А Зимин знает об этом круге?

— Зимин знает. Конкретные имена — возможно, нет. Структуру — да, давно знает. Но конторские его коллеги работают по другой линии — они смотрят за самиздатом с точки зрения политической. Им не интересны иконы. Им интересны имена и связи. А кражи — это уголовщина, не их вотчина.

— И Савицкий — это уголовщина.

— Именно. Поэтому мы — Зимин и я — хотим, чтобы дело пошло по уголовной линии, через Виктора Григорьевича. Это будет тише и эффективнее, чем по политической. Политическая — это аресты, шум, и — никаких посредников не возьмут, посадят писателей за самиздат, а посредники продолжат работать.

— А по уголовной?

— По уголовной — ловят посредника. Тихо. Без шума. Через него — заказчика. И — круг, который заказывал, остаётся, но — без канала. Они вынуждены искать другой канал. А мы — наблюдаем.

— Кто это «мы»?

Боба усмехнулся.

— Я и Зимин.

— Не Управление?

— Управление в курсе общего, но не в курсе всех деталей. Виктор Григорьевич — узнает то, что нужно для дела. Не больше.

Я молчал. Смотрел в чашку.

— Боба.

— Да?

— Это сложная игра.

— Это наш мир.

— Я не уверен, что хочу быть в ней.

— Алексей, — сказал он мягко. — Вы уже в ней. Вырезка, которую вам прислали, — ваш входной билет. Зимин не присылает таких людям, которых не считает своими. С этого момента вы — играете. Вопрос только в том, играете ли вы хорошо или плохо.

Я смотрел на него.

— Я постараюсь играть хорошо.

— Я знаю, что постараетесь. Иначе бы я с вами не разговаривал.

Мы сидели до семи. Боба рассказывал о круге — общими штрихами. Кто там есть, как структурировано, кто в Москве. Не назвал имён — даже общих. Описал атмосферу, дух, устройство.

Я слушал. Запоминал. Не записывал — Боба коротко покачал головой, когда я полез за блокнотом. Я понял — без записей. Здесь — устно.

— И ещё одно, Алексей.

— Что?

— Когда будете работать с Виктором Григорьевичем — не говорите ему всего, что я вам сказал. Скажите общее: «есть гипотеза, что кражи связаны с самиздат-кругом». Этого достаточно. Подробности — между нами. Для его работы — не нужно. Для вашей — пригодится.

— Понимаю.

— И — будьте осторожны. Круг — не дураки. Если они почувствуют, что их тянут, — они закроются. Или — нанесут удар. У них есть такая возможность, поверьте.

— Какую возможность?

— Связи. Не только в академических кругах. В административных тоже. Один из них — заместитель ректора университета, например. Другой — главный редактор крупного журнала. Они могут убрать вас с дела одним телефонным звонком. Не убить — нет, это не их стиль. Просто — отозвать командировку, передать Лапшину или Степанову, сменить юрисдикцию.

Я подумал. Это было ново.

— Хорошо. Учту.

— Учитывайте.

Он встал.

— Идите. На сегодня — всё. В среду — приходите снова, в это же время. К шести.

— Приду.

Я надел пальто. Боба проводил меня до двери Лавки, отпер, выпустил, снова запер.

На улице было темно и сыро. Дождь продолжался — мелкий, противный. Я постоял у двери Лавки секунду, поднял воротник, пошёл к Невскому.

В гостинице я был к восьми. Поужинал. Поднялся в номер. Зорин был у себя — читал газету.

— Поздно вы.

— Совещание затянулось.

— Бывает.

Я разделся, сел на кровать. Хотел писать в тетрадь — но Боба сказал «без записей». Я обещал. Сидел просто, перебирал в памяти разговор.

«Один из них — заместитель ректора. Другой — главный редактор. Они могут убрать вас с дела одним звонком».

Это было серьёзно. Серьёзнее, чем я думал перед поездкой. В Краснозаводске я работал против Громова — крупного, но локального. Здесь — против системы, в которую встроены люди с настоящими связями. Один звонок — и я уехал. Один звонок — и Ирина оказалась без производства по Потапову. Один звонок — и Горелов получил выговор.

Эта мысль была холодной. Я лёг, попытался заснуть. Заснул не сразу.

В субботу мы с Савицким работали — рутинные опросы. Литературный музей Пушкинского дома. Сторожа, хранителей, научных сотрудников. Никаких прорывов — но методично, по списку.

Савицкий заметил, что я не такой, как обычно.

— Ты сегодня далеко.

— Думаю про Бобу.

— И?

— Не сейчас. Дайте день-два.

— Хорошо.

Он не настаивал. Это была его особенность — он давал место.

К обеду я был