Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения — куда-то делся. Не слышала о нём с тех пор.

Я записывал в памяти.

«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся — неизвестно».

— Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.

— Знаю. Поэтому и сказала.

Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом — кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел — и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был — длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.

К двум мы вышли через служебный вход на Дворцовую.

— Спасибо, — сказал я. — Это было — очень.

— Не за что. Я редко вожу. Только тех, кому интересно.

— Мне интересно.

— Видела.

Она протянула руку. Я пожал.

— Алексей. Ещё придёшь?

— Если будет время — приду.

— Приходи. И — Нине передай, что я о ней думаю. Не «привет» — а вот так.

— Передам.

Она пошла к Дворцовой площади — в сторону остановки. Я постоял у Невы, посмотрел на тёмную воду, на Заячий остров с Петропавловкой, на серое небо.

«Алексеев Павел Иванович. Семьдесят четвёртый. Уволен из Эрмитажа».

Случайное ли совпадение, что Боба дал гипотезу о посреднике, а Елена — имя бывшего эрмитажного сотрудника, уволенного за пропажу? Возможно — да. Совпадений в жизни много. Но — стоит проверить. Через Бобу — в среду. Спросить, знает ли он Алексеева. Или — через Управление, если запрос пройдёт без шума.

В голове параллельно шла другая мысль — о Маше. В моей жизни я обещал ей — «пойдём в Эрмитаж, когда поедем в Ленинград». Она была маленькая, не понимала. Я не успел.

Сейчас — был в Эрмитаже. С чужой женщиной, по чужому делу. Маши не было. Маши не будет.

Я постоял ещё. Потом пошёл — медленно, через Дворцовый мост, по той стороне Невы. К гостинице — далеко, но я не торопился.

В гостиницу вернулся к шести. Зорин уже был — приехал от друзей с раскрасневшимся лицом, видно было, что выпил.

— Алексей! Где гулял?

— В Эрмитаже.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Молодец. Я в Эрмитаже был один раз, в шестьдесят втором. Прошёл по экспозиции за два часа. Запомнил скифов и Рембрандта. Остального не помню.

— У нас был один Эрмитаж, у тебя — другой.

— Похоже.

Я сел на кровать. Зорин читал газету. Я думал: завтра — понедельник. С утра — в Управление. С Савицким — продолжаем по делу. И — параллельно — буду думать про Алексеева, про круг, про среду.

Среда — двадцать шестое декабря — Боба. Тогда узнаю продолжение.

До среды — три дня обычной работы.

Я лёг. Зорин ещё долго не спал — переворачивал страницы газеты. Потом погасил лампу.

В номере стало темно. В окне — серое небо Ленинграда, фонари вдоль улицы.

Я закрыл глаза. Думал о Нине Васильевне — она там, в Краснозаводске, читает Паустовского. Об Ирине — она в прокуратуре, работает. О Горелове — у него Аня и дети. О Хоре — на товарной станции, с Ковпаком. О Митриче — у печки.

Все они там, далеко. Я здесь, в Ленинграде. Но я с ними — связан.

Я уснул.

Глава 7

В понедельник утром в коридоре гостиницы дежурная окликнула меня:

— Воронов! На триста двенадцатый — записка.

Я подошёл. Конверт без штемпеля — значит, не по почте. Кто-то принёс лично.

— Кто оставил?

— Старичок, утром, около восьми. Маленький, в очках. Не назвался, сказал «передайте Воронову».

— Спасибо.

Я не вскрыл при ней. Поднялся в номер. Зорин ушёл к завтраку, я остался один.

Открыл. Внутри — листок, четвертушка тетрадного. Старческий почерк, мелкий, аккуратный.

«Ал. М. Фельдман Иосиф Александрович. ЛГУ, кафедра физики твёрдого тела, доцент. Дом: В. О., 4-я линия, дом 41, кв. 12. Дома по вечерам после семи. По выходным — у себя. А. Л.»

Я прочитал дважды. Спрятал в блокнот, в задний кармашек.

Боба работал быстро. Я думал — сообщит в среду, на следующей встрече. А он — за выходные узнал и в понедельник уже принёс записку. Не передал через посредника, не оставил в Лавке — пришёл сам, в гостиницу, в восемь утра. Это что-то значило.

Возможно, у него была своя цепочка к Фельдману, которую он хотел проверить. Возможно — он спешил, потому что чувствовал, что время поджимает. Я не знал. Боба объяснит — в среду.

А пока — Фельдман. Васильевский остров, Четвёртая линия. Сегодня вечером.

В Управлении я был в десять.

Савицкий сидел за столом, читал какие-то бумаги. Поднял голову.

— Воронов. Доброе утро.

— Доброе.

— Сегодня — Литературный музей. Опросы продолжаем. До пяти. Свободен?

Я подумал. Сегодня вечером я хотел к Фельдману. До семи у меня будет час — пройти от Управления до Васильевского, переодеться в гостинице, доехать.

— Свободен.

— Тогда поехали.

Мы взяли его «Москвич», поехали. По дороге Савицкий молчал — он за рулём не разговаривал, любил тишину. Я смотрел в окно. Невский был мокрый — дождь сменился небольшим снегом, потом снова дождём, и теперь — мокрая каша на тротуарах. Декабрь в Ленинграде.

В музее мы работали до четырёх. Опросы научных сотрудников — кто видел кого, кто был на дежурстве, кто имел доступ к фондам, в которых пропало письмо Жуковского. Ничего нового. Все говорили одно и то же — «в фонды доступ ограниченный, ключ у такого-то и у такого-то, сторож ночью сидит у входа, никаких посторонних не было».

К четырём я понял, что устал. Не от работы — от рутины. После разговора с Бобой в пятницу мне казалось, что весь этот музейный поверхностный осмотр — впустую. Настоящее идёт под, а мы скребём по верху.

Савицкий заметил.

— Ты сегодня — не здесь.

— Я в Литературном музее. Я здесь.

— Ты знаешь, о чём я.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — спокойно, без укора.

— У меня — есть личное, по которому я работаю параллельно. Об этом я говорил вам в первый день, помните.

— Помню.

— Сегодня вечером — встреча. По личному.

— Ясно.

Пауза.

— Воронов.

— Да?

— Я не