Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

общего знакомого. Алексеев — да, тот самый. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом по статье — кража из фондов, замяли через знакомых, дело не возбуждали, но — на работе уволили. С тех пор — формально безработный, фактически — занимается частным посредничеством. Перепродажа антиквариата, оценки, экспертиза.

— Где живёт?

— Лиговка, в коммуналке. Один — жена ушла в семьдесят шестом. Не пьёт, скромный, тихий. Внешне — никто не подумает.

— У него связи?

— Большие. Он — интеллигент, специалист, у него сохранились знакомства с тех времён. Со многими сотрудниками всех музеев Ленинграда. Многих он лично знает по работе. Это — идеальный посредник. Он ходит, разговаривает, узнаёт, что есть, что можно достать. Передаёт заказы исполнителям — мелким сошкам в музеях.

— Связан с кругом Гинзбурга?

— Связан. Я уверен. Получает от них заказ, организует кражу, передаёт украденное дальше — по цепочке, которая выходит на Запад через дипломатические каналы.

Я кивнул.

— Боба. Как мне его взять?

— Не вы. Виктор Григорьевич — через своих. Скажете ему — есть имя, по моим сведениям этот человек координирует кражи. Предложите проверить через слежку. Как только подтвердит — берёте.

— Хорошо.

— Только — ещё одно. — Он поднял палец. — Это второе сообщение. Гинзбург.

— Что про него?

— Гинзбург — крупная фигура в круге. Я говорил уже. Его имя — не секрет в среде, многие знают. Но — он больше, чем просто связной с Москвой. Он — один из тех, кто принимает решения о крупных операциях.

— И?

— И — если возьмёте Алексеева, и если Алексеев заговорит, — Гинзбург пойдёт за ним. Это — большой удар по кругу. Они этого не простят.

— Кому не простят?

— Никому. Тем, кто стоит за Алексеевым — Виктору Григорьевичу, конторе, которая курирует. И — вам. Вы будете отдельно — потому что вас знают как пришлого. Из Краснозаводска. Вы — мишень удобная.

Я подумал.

— Что они могут сделать?

— Не убить — нет, как я говорил. Но — отозвать вас в Краснозаводск. Создать ситуацию, в которой Нечаев получит указание сверху. Возможно — добиться, чтобы возобновлённое дело Потапова закрыли заново. Это — их методы. Они работают на ослабление, не на уничтожение.

— Принял.

— И — последнее. — Боба посмотрел на меня. — Алексей. Когда возьмёте Алексеева — следите за прокуратурой. Ваше дело Потапова — могут попытаться развалить именно тогда, когда вы будете заняты Алексеевым здесь.

Я почувствовал холод.

— Понял.

— Звоните в Краснозаводск чаще. Поддерживайте связь.

— Буду.

Мы посидели ещё минут десять. Потом я ушёл.

На улице была уже глухая ночь. Я шёл к гостинице пешком — не хотелось спускаться в метро. По Невскому, потом мимо Площади Восстания. Снег пошёл мелкий, спокойный.

«Когда возьмёте Алексеева — следите за прокуратурой».

Я думал об Ирине. Она там одна с делом Потапова. Если на неё нажмут — выдержит ли? Скажет ли мне сразу или будет молчать, чтобы не отвлекать?

Я знал — будет молчать. Она сильная и упрямая. Это её черта — не делиться слабостью.

Завтра — позвоню Горелову. Скажу — следи за Ириной. Если что — звони, не жди.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин уже спал — лёгкий храп. Я разделся, лёг.

В голове крутилось всё сразу. Алексеев. Гинзбург. Афган. Ирина. Брат Савицкого. Маша. Нина Васильевна. Горелов.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

Глава 8

В четверг утром Савицкий был спокойнее.

Я зашёл к нему в кабинет в десять. Он сидел за столом, пил чай, читал газету. Поднял голову, кивнул на стул.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Мать ночью звонила, — сказал он. — Брат пока в Туркестане. Рота, в которой он служит, не в передовой группе. Когда пошлют — не известно. Возможно, не пошлют сейчас, возможно, через месяц. Возможно, через полгода.

— Хорошо.

— Не хорошо, но — пока неопределённость. Лучше, чем определённость на войну.

— Понимаю.

Он отложил газету.

— Что у тебя?

— Есть имя.

— Слушаю.

Я подумал, как изложить. Решил — прямо.

— Алексеев Павел Иванович. Бывший научный сотрудник Эрмитажа, специалист по русской иконе восемнадцатого века. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом — по статье, замяли через знакомых, но с работы выгнали. С тех пор — формально безработный, фактически — частный посредник по антиквариату. У него связи во всех музеях Ленинграда — он там всех знал по работе.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел.

— Откуда это?

— Из моих параллельных контактов. Не могу назвать источник. Но — информация надёжная.

— Понимаю. — Он отпил чай. — Алексеев. Что предлагаешь?

— Проверить через Управление. Поднять личное дело — оно должно быть, если по статье увольняли. Установить адрес, понаблюдать. Если активность подтвердится — наружное наблюдение.

— Сегодня сделаем. У меня в кадрах знакомая, через неё подниму без шума.

Он встал, вышел. Я остался в кабинете один.

Сидел, ждал. Думал — Алексеев. Если Боба прав, и если мои сведения сошлись — мы имеем имя посредника на третий день после знакомства. Это быстрее, чем работало бы Управление в одиночку — Савицкий бы шёл годами через рутинные опросы. А Боба за неделю — выложил. Это и был механизм Зимина: дать Воронову прямой канал к информации, минуя бюрократию.

Это меня не тревожило в первую секунду. Тревожило в следующую — потому что значило, что я сильно зависел от этого канала. Если Боба завтра скажет «больше не помогу» — я останусь без рычагов. Зимин тоже — может убрать Бобу, и я ничего не смогу.

Но это была размышление для других дней. Сейчас — Алексеев.

Савицкий вернулся через час. Сел за стол, открыл папку, которую принёс.

— Алексеев Павел Иванович, — сказал он. — Пятьдесят пять лет. Образование — Ленинградский университет, исторический факультет, кафедра истории искусств, выпуск шестьдесят пятого года. Работал в Эрмитаже с шестьдесят пятого по семьдесят четвёртый, последняя должность — старший научный сотрудник отдела русского искусства. Уволен по семьдесят четвёртому году — кража из фондов, признание обвиняемого, замяли без суда, статья из увольнения — «по собственному желанию», но в личном деле помета.

— Какая помета?

— «Не рекомендуется к работе с фондами и архивами в сфере культуры». Это — чёрная метка. После такой пометы человек не может