Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Кто эти вещи добывает?

— Не я. Не люди в нашем круге, которые я знаю. Это — отдельная работа. У нас в круге есть несколько человек, которые работают в музеях, в библиотеках. Они достают — через знакомых, через коллег. Не сами берут — а через своих в учреждениях.

— И эти вещи передаются человеку, который приносит «заказы»?

— Да. Он их берёт и уходит. Через месяц — снова с книгами.

— А куда уходят вещи?

— Точно не знаю. Слышал — в Москву, потом за границу. Наш связной — ездит в Москву раз в месяц. Возможно, через Москву — на Запад. Через дипломатов или через еврейских отъезжантов. Точно не могу сказать.

Я кивнул.

— Осип. Этого человека, который приносит заказы, — как часто видите?

— Я лично — четыре раза за полтора года. На общих собраниях круга, не часто.

— Опишите его.

— Невысокий. Лет пятидесяти. Худой, аккуратный. Очки в тонкой оправе. Седеющие волосы. Одет — всегда строго, в костюм, иногда в жилет. Голос тихий. Говорит мало, по делу. Я его внутренне зову — «учёный». Он напоминает учёного.

Это было описание Алексеева. Я сидел спокойно, не показывал, что узнал.

— Имени никто не называет?

— Никогда. Принято — называть его «связной» или «Дмитрий». Это, скорее всего, не его имя.

— Кто его привёл в круг?

— Гинзбург.

— Гинзбург — он же главный?

— Один из главных. У нас в круге несколько человек, которые принимают решения. Гинзбург — один из них. Он привёл связного года полтора назад. До него этого канала не было.

— А раньше — как круг получал западную литературу?

— Раньше — через москвичей. Через знакомых, через дипломатов более прямо. Но это давало мало. Связной увеличил поставки в три-четыре раза.

— Стоит того?

Осип посмотрел на меня. Глаза тяжёлые.

— Это — главный вопрос, который мне в последний год не давал спать.

— Не даёт?

— Не даёт. Я начал понимать — мы продаём наше прошлое за наше будущее. Иконы, которые писали для церквей, рукописи писателей, автографы — это наша история. Мы её распиливаем — за переводы Хайека и Поппера, которые мы должны были бы прочитать в советских университетах, но их нам не дают. Мы — становимся участниками воровства.

— Поэтому вы пришли поговорить?

— Поэтому. Аркадий Леонидович — старый знакомый моего деда. Я рос — слушал его рассказы. Он мне — как родственник. Когда он сказал «есть человек, можно ему рассказать, он не из системы, он не подведёт» — я пришёл.

Я кивнул.

— Осип. Я не могу обещать, что ваше имя не всплывёт. Если по делу будет следствие — могут потребовать показания.

— Знаю. Я готов. Если это разрушит круг — разрушит. Я больше не хочу там быть.

— А что с вами будет потом?

— Не знаю. Уеду, возможно. Если пустят — в Израиль. Если нет — устроюсь где-то на маленькую работу, забуду про самиздат. Главное — не быть участником этого распила.

Боба вернулся через двадцать минут — с двумя пирожными и тремя чашками чая. Мы сидели ещё час. Осип говорил больше — про круг, про устройство, про то, как принимаются решения. Не назвал имён внутреннего круга, кроме Гинзбурга. Это было его пределом — он сказал, что больше не скажет, и мы не давили.

В час он встал, попрощался, ушёл.

Я остался с Бобой.

— Алексей.

— Да?

— Это — Алексеев.

— Да.

— Описание совпадает?

— Полностью.

— Берёте?

— Скоро. Слежка работает с вчерашнего дня. Если подтвердится контакт — возьмём.

Боба кивнул.

— Хорошо. После взятия — будет шум.

— Знаю.

— И — звоните в Краснозаводск чаще.

— Буду.

В субботу утром я ехал на Лиговку.

Хорь дал мне явку — Колун. Лиговский проспект, расспрашивай у стариков. Сейчас, перед взятием Алексеева, я хотел получить независимое подтверждение от уголовной стороны: точно ли Алексеев — не блатной мир. Это нужно было для понимания всей структуры. Если уголовники тоже в этом замешаны — иначе строить дело.

Я вышел из метро на «Лиговском проспекте». Лиговка — длинная, унылая, с серыми домами. Не парадный Ленинград — наоборот.

Я зашёл в первую пивную на углу. Малая, задымлённая, у стойки — двое стариков в ватниках. Подошёл.

— Старичков уважаемых хочу спросить, — сказал я тихо. — Где Колуна найти?

Один из них посмотрел на меня. Старый, со сломанным носом, седые волосы.

— Кто спрашивает?

— От Хоря с Краснозаводска.

— Хоря?

— Да.

Он подумал.

— Дом сорок семь, второй двор, четвёртый этаж, квартира восемнадцать. Если дома — встретит. Если нет — не оставляй ничего.

— Спасибо.

Я взял адрес. Дошёл до дома сорок семь. Двор-колодец, четвёртый этаж. Квартира восемнадцать — последняя в коридоре. Постучал.

Открыл крепкий мужчина лет шестидесяти. Сухой, поджарый, с ясными глазами. В свитере, в тапочках. Не сел — посмотрел, оценил.

— Кто?

— Воронов. От Хоря с Краснозаводска. Усть-Илимск, шестьдесят восьмой.

Колун прищурился.

— Хоря. — Он покачал головой. — Сколько лет.

— Десять с лишним.

— Заходи.

Квартира была маленькая, чистая. Одна комната, кухня. Стол, диван, шкаф с книгами — ого, у блатного книги. Я не показал удивления.

Колун сел напротив за стол. Налил чай — без церемоний, в обычные стаканы.

— Что нужно?

— Имя — Алексеев Павел Иванович. Бывший эрмитажник. Сейчас — частный посредник по антиквариату. Лиговка, дом сто двадцать восемь.

— Знаю такого.

— Знаешь?

— По имени — да. По соседству же. Он сюда не лезет, мы туда не лезем. Тихий мужик. Не наш, не уголовный. Интеллигент, из своих.

— Ему помогают наши?

— Нет. — Колун покачал головой. — Я бы знал. Он работает один — с какими-то своими людьми, не из нашего круга. Книжные, художественные. Иногда — проходят какие-то вещи через его руки. Иконы, автографы. Но не блатным — другим путём.

— Куда?

— Не знаю. Не моя территория. Слышал — на Запад. Но точно — не скажу.

Я кивнул. Это подтверждало.

— Колун.

— Да?

— Спасибо.

— За что. — Он отпил чай. — Ты — мент.

— Да.

— А Хорь — сидевший. Странная пара.

— Так и есть. Но — он мне помог однажды.