Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

«Иван Иваныч, дайте мне один билет в Бологое…»

По телевизору шла «Ирония судьбы» — первый показ после премьеры. Я смотрел её много раз в той жизни. Каждый раз — на каждом Новом году, как ритуал. Сейчас — смотрел впервые в этом мире, в декабре семьдесят девятого, когда фильму всего четыре года, и зрители ещё не знают каждую реплику наизусть.

«Мне в Ленинград не надо… Ой, я в Ленинграде…»

Я смотрел и улыбался — впервые за вечер.

Заснул на середине, в одежде, со стаканом коньяка на столе. Свет горел всю ночь.

Первое января.

Я проснулся в десять. Голова не болела — выпил мало. Просто — тяжесть от ночного бдения, пустоты, мыслей.

Встал, умылся, поел оставшегося — шпроты с хлебом, мандарин. Чай.

Город за окном был тихий. Снег шёл всю ночь, лежал свежий — никем не примятый. Машин на улице — единицы. Прохожих — почти нет.

Я надел пальто, шапку. Вышел.

Ленинград первого января был — как чужой город. Я ходил по Невскому — он был пустой. Витрины тёмные, магазины закрыты. Гостиный двор — заперт. Ни машин, ни троллейбусов. Только редкие прохожие — кто гулял с собакой, кто шёл от друзей домой.

Я дошёл до Невы. На набережной никого. Мост через Неву — пустой. Вода тёмная, сверху корка льда у берегов, посередине — открытая, дымящаяся от мороза.

Я стоял на мосту минут десять. Смотрел на Петропавловку — золочёный шпиль, кресту над ним. На Зимний — серо-зелёный, длинный. На Адмиралтейство.

Город был — неподвижный, прекрасный, отдельный. Как декорация. Все люди ушли куда-то в дома, к столам. Город остался. Город всегда остаётся.

Я подумал — возможно, это и есть основное в Ленинграде. Город важнее людей. У нас в Краснозаводске — наоборот. Здесь — наоборот.

Это было прозрение, маленькое, неважное. Я его записал в блокнот, потом вырвал страницу — чтобы не нести с собой. Шёл дальше.

К двум я был в гостинице. Поел в столовой — она работала, но почти пусто. Поднялся в номер.

Зорин уехал — кровать его пустая. Я сидел один. Книгу Чехова открыл, попробовал читать. Не пошло. Закрыл.

К пяти лёг, заснул. Проспал до восьми. Проснулся в темноте, не сразу понял, где я. Включил свет.

Поужинал тем же — шпротами, хлебом. Включил телевизор. Шёл какой-то новогодний концерт — повторяли вчерашнюю программу.

Спал плохо. Думал. О том, что осталось семь дней до отъезда. О том, что в Краснозаводске сейчас — тоже после Нового года, но не пустой. Там идёт работа, там живут люди, которые мне дороги.

Я хотел домой.

Это было новое чувство — не было его у меня раньше так отчётливо. Краснозаводск стал — домом.

Второго января в восемь сорок пять я был у Управления.

Савицкий встретил у входа, мы пошли к его машине. Он был спокойный, собранный — праздник прошёл, теперь работа.

— Поезд в одиннадцать сорок, — сказал он. — Курьер должен встретиться с Алексеевым в зале ожидания, второй этаж, у касс дальнего следования. Алексеев на скамейке — наша оперативница, женщина, в одежде Алексеева. Курьер подходит, обмен, сразу берём.

— А курьер не узнает её?

— Издалека не узнает. Алексеев — невысокий, худой. Оперативница в его пальто, в его шапке, со спины — похожа. Когда курьер подойдёт ближе, увидит, что не он, попытается уйти — наши его возьмут на выходе из зала. Группа на лестнице, на главном выходе, у такси.

— Ясно.

Мы поехали. На Московский вокзал. Тот самый, на котором я приехал сюда шестнадцать дней назад.

На вокзале была обычная утренняя суета — пассажиры, носильщики, объявления о поездах. Я с Савицким поднялся на второй этаж, мы заняли позицию — у окна, в стороне, видно скамейку с оперативницей. Она сидела, читала газету, в пальто Алексеева, с поднятым воротником.

В одиннадцать пятнадцать в зал вошёл человек — высокий, в светлом плаще, шляпе. Очки. Я узнал по описанию.

Курьер.

Он шёл прямо к скамейке. В руке — портфель. Подошёл, остановился сбоку. Сказал что-то — наша оперативница не подняла головы, газета закрывала лицо. Курьер сделал шаг, взялся за газету.

Опустил. Увидел.

Замер на секунду. Потом — резко развернулся, пошёл к выходу.

Из-за колонны вышел оперативник. Из угла зала — другой. Курьер увидел, понял, остановился. Поднял руки — в одной портфель, в другой — пустая ладонь.

— Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Курьера повели. Он не сопротивлялся — спокойно шёл между двумя оперативниками. Лица я не разглядел — он был в очках, в шляпе, далеко.

Савицкий кивнул мне.

— Поедем в Управление. Допрос.

Курьер оказался — Кирилл Викторович Хохлов. Сорок шесть лет. Москвич, прописан в Свиблово. По документам — снабженец одной из московских строительных организаций. Часто ездит по командировкам.

Допрос вёл Савицкий. Я сидел в стороне, наблюдал.

Хохлов признавался не сразу — но и не упирался. К двум часам начал говорить. Да, передавал из Москвы посылки. Да, забирал у Алексеева. Знал, что в посылках книги — туда. Что в обратных пакетах — иконы и рукописи — в Москву. Не знал детально, что именно — никогда не открывал. Только курьер, перевозчик.

— От кого получали в Москве?

— От Дмитрия Сергеевича. Имени его я не знаю. Так представлялся. Встречались всегда у одного и того же дома — в Свиблово, недалеко от меня. Он приходил, отдавал пакет, я уезжал в Ленинград. Возвращаясь — отдавал ему пакет от Алексеева.

— Описание.

— Лет шестидесяти. Высокий. Седой. В очках. Хорошо одет — в импортное. Машина — «Волга» белая, с водителем. Сам не садится за руль.

— Должность — кем работает?

— Не знаю. Но — серьёзный человек. По манере, по машине, по тому, как себя держит.

Я записал в памяти. Дмитрий Сергеевич. Москва. Серьёзный человек. Возможно — кто-то близкий к Ставровскому. Или сам Ставровский. Описание подходит — высокий, седой, в очках, шестидесяти лет.

После допроса Савицкий передал материалы по Хохлову — тоже в политическую часть, через КГБ. Те приедут за ним через день-два. Хохлов оставался у нас в камере временно, как уголовный.

Я помог Савицкому оформить документы. К пяти всё было готово.

— Воронов.

— Да?

— На сегодня — всё.

— Понял.

— Завтра — уже бумажная работа. Я тебя освобождаю — занимайся своим. У тебя ещё неделя в Ленинграде. Используй