Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Глава 9

Тридцать первое декабря я провёл один в номере.

Утром — последние формальности по делу Алексеева. Подпись протоколов, передача папки в политическую часть. Я сидел в кабинете Савицкого и ставил подписи там, где он показывал. Алексеев — в камере. Гинзбурга должны взять в первую неделю января, мне сказали — точно когда, не знают, это уже не наш отдел.

К часу всё было закончено. Савицкий встал, протянул руку.

— Воронов. С наступающим.

— И вас.

— Где встречаешь?

— В номере.

— Один?

— Один.

Он посмотрел на меня, подумал.

— Может, к нам? Жена готовит, дети будут.

— Спасибо. Но — нет. Я хочу один.

— Понимаю. — Кивнул. — Тогда — после Нового года, второго января. Курьера будем брать. Вокзал. Если хочешь — можешь приехать смотреть. Не вмешиваться, просто посмотреть.

— Хочу.

— В девять утра у меня в кабинете. Поедем вместе.

— Принял.

Я вышел.

Купил в гастрономе на Невском еды — банку шпрот, колбасу варёную, хлеб, несколько мандаринов. В очереди постоял за бутылкой шампанского — «Советское», полусладкое, всё, что было. Заплатил, нёс в гостиницу.

В номере сел разбирать. Бутылку Зорина — «Арарат» — поставил рядом с шампанским. Получился маленький стол: коньяк, шампанское, шпроты, мандарины. Хлеб. Праздничный набор холостяка в командировке.

Включил радио — оно стояло на тумбочке, я раньше не пользовался. Поймал волну. Шла обычная программа — какая-то лекция о международном положении. «Афганская революция выходит на новый этап развития. Советский Союз оказывает братскую помощь дружественному народу…»

Я выключил.

Сел у окна. Смотрел на улицу. В Ленинграде темнело рано — к четырём уже сумрак, к пяти — ночь. На улицах людей было больше обычного — все спешили домой, к столам.

Мне идти было некуда.

В семь я зажёг настольную лампу. В восемь спустился в столовую гостиницы — поужинал последним советским ужином уходящего года: салат «Оливье» в маленькой тарелке, котлета с пюре, кисель. В столовой было шумно — командировочные, как и я, не уехавшие. Сидели парами, по три, разговаривали. Я ел молча, в углу.

Вернулся в номер. Включил телевизор — «Юность», старый, ламповый, с большим круглым экраном. Сначала шёл какой-то концерт. Потом — поздравление трудящимся. Потом — Брежнев.

Леонид Ильич стоял за трибуной, медленно говорил. Голос — тяжёлый, шепелявый, с длинными паузами. Я слушал. В моей жизни это поздравление я смотрел много раз — в записи, в документальных фильмах. Сейчас смотрел вживую, по советскому телевизору, в Ленинграде. Брежнев был ещё жив. Жить ему оставалось — три года.

«Дорогие соотечественники! Уходящий тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом напряжённой работы советского народа…»

Я открыл бутылку коньяка. Налил себе в гостиничный стакан. Выпил.

«В уходящем году наша страна одержала новые выдающиеся победы…»

Я налил ещё. Выпил.

«Совет Безопасности ООН в текущем месяце единогласно принял резолюцию…»

Брежнев говорил про успехи в сельском хозяйстве, про достижения в освоении космоса, про укрепление дружбы народов. Он не упомянул Афганистан. По его речи нельзя было догадаться, что неделю назад страна вошла в десятилетнюю войну.

Я подумал: он сам, скорее всего, верит в то, что говорит. Или не верит, но прощается с уходящим годом так, как привык — как Генеральный секретарь, который должен поздравить народ. Афган для него — рабочий вопрос, обсуждённый в Политбюро. Он не знает, что это будет.

Я знал.

Я налил третий стакан коньяка. Выпил его не закусывая.

В одиннадцать пятьдесят пять Брежнев замолчал. На экране пошли куранты Спасской башни. Звонкие удары — двенадцать раз.

Я открыл шампанское — пробка хлопнула в пустом номере, зазвучало громко. Налил в чистый стакан. Стоял у окна. Слушал.

Двенадцать ударов.

Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Я выпил шампанское. За окном где-то — крики, хлопки. Соседи в гостинице в номерах пили, смеялись. Я слышал через стены.

Восьмидесятый год. Олимпиада летом. Бойкот западных стран — США, Япония, Германия не приедут. Через два года — смерть Брежнева. Через три — Андропов умрёт. Черненко проживёт год. Потом — Горбачёв, перестройка, Чернобыль, Афган выведут в восемьдесят девятом, развалится страна в девяносто первом.

Я знал всё это. И сидел один в номере гостиницы «Октябрьская», в первую минуту нового десятилетия, с шампанским в стакане.

Подумал о Маше. Сейчас в моей прежней жизни ей было — двадцать. Студентка, наверное, в институте. Если бы я не попал сюда — она бы продолжала жить там. Может быть, сейчас встречает Новый год с друзьями. Без меня.

Здесь — её ещё нет. Не родилась. Не родится — потому что её мать, Зоя, тоже ещё ребёнок, ей сейчас восемь лет, она в Ярославле живёт с родителями. Она не знает, что её дочь — будет, и что эта дочь будет потеряна.

Я сидел и думал — где сейчас Зоя в свои восемь лет. Маленькая девочка, ходит в третий класс, любит куклы. Через десять лет встретит меня в Москве — мы оба будем студентами. Через тринадцать — поженимся. Через четырнадцать — родится Маша. Через двадцать с чем-то — Маша умрёт. Через ещё несколько лет — я попаду сюда.

Эта последовательность была — чёткой и невозможной одновременно. Чёткой по фактам. Невозможной — потому что я сейчас был в моменте до всего этого, и всё это будущее у меня в голове, а у мира — ещё нет.

Я налил ещё коньяка. Выпил.

Подумал о Нине Васильевне. Она сейчас, в Краснозаводске, тоже встречает Новый год. Наверное, одна на кухне, с бокалом домашнего вина. Может, с Геннадием — он недавно завязал, если ему хорошо. Думает, наверное, обо мне — если думает. И о Лене — точно думает, я знаю.

Подумал об Ирине. Она тоже одна — у неё нет родственников в Краснозаводске, мать в Сочи, отец давно умер. Скорее всего, у себя в квартире, может быть, с книгой. Думает обо мне — я надеюсь.

Подумал о Горелове. У него семья — Аня, дети. Ёлка, мандарины, пельмени. Шумно, тепло. Он тоже думает обо мне, я уверен.

И — о Зимине. Где сейчас Зимин? В Москве, возможно. Или в Ленинграде. Он тоже — где-то встречает. Я о нём ничего не знаю — есть ли у него семья, есть ли ёлка. Возможно, и он сейчас один. Возможно — нет.

Я налил последний раз. Не пил — поставил стакан на стол. Лёг на кровать