Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Воронов?

— Юр. У меня тут сегодня — большое взяли. По делу о кражах. Алексеев. С ним связан большой ленинградский круг — самиздат, политика. Передаём в КГБ. Когда они начнут брать круг — будет удар в нашу сторону. По делу Потапова.

— Каким образом?

— Не знаю точно. Возможно — через прокуратуру области, давление на её начальство. Возможно — на Нечаева. Цель — закрыть дело Потапова, пока я не вернулся.

— Понимаю.

— Юр. Слушай. С завтрашнего дня — следи за Ириной. Если что-то на неё надавят — звони мне сразу. Я в гостинице «Октябрьская», номер триста двенадцать. До конца января.

— Принял.

— И — Нину Васильевну навести. Не часто, но иногда. Просто чтобы быть рядом.

— Сделаю.

Пауза.

— Алёша.

— Что?

— Ты — нормально?

— Нормально. Устал. Спать хочу.

— Спи. Но — после звонка. Спасибо, что предупредил.

— Это моя работа.

— Не только работа. Это — внимание. Спасибо.

— Юр.

— Что?

— Возвращаюсь двенадцатого.

— Жду.

Я повесил трубку. Постоял минуту в холодном коридоре Управления. Потом — пошёл в кабинет Савицкого, взял пальто, попрощался.

— Иди спать, — сказал Савицкий. — Завтра — продолжим.

В гостинице был четвёртый час ночи. Зорин крепко спал, храпел. Я разделся, лёг.

Думал о Гинзбурге. Завтра его возьмут. Послезавтра — пойдут другие. Через неделю — круг будет разрушен.

И — параллельно — где-то начнут давить на Ирину. Уже начинают. Возможно — звонок прокурору области. Возможно — что-то другое, ещё менее заметное.

Она там одна. Я — здесь, ничего не могу. Только звонить Горелову, ждать, надеяться.

«Я не отступлю, Алексей. Это моё решение». Так она сказала тогда.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

В воскресенье утром я проспал до десяти. Зорин уже ушёл — по делам.

Я встал, медленно одевался. В голове — тяжесть от недосыпа, от напряжения. Сегодня мне — к Фельдману, последняя встреча. Потом — в гостинице, ожидать Нового года.

К двенадцати я был на Васильевском, у его дома.

Фельдман открыл. Серый, усталый. Я понял — он узнал.

— Слышал? — спросил я.

— Слышал. Утром по своим каналам. Алексеева взяли.

— Я пришёл сказать сам.

Он кивнул, впустил.

В комнате было тихо. Машинка на столе. Те же книги на полках. То же зелёное окно.

— Чай?

— Не надо. Я ненадолго.

Мы сели.

— Иосиф. Алексеев заговорил. Назвал Гинзбурга. Назвал семь имён в музеях. Дал курьера из Москвы — будут брать второго января на вокзале.

Фельдман кивнул. Лицо было неподвижное.

— Гинзбурга возьмут когда?

— Не знаю. Передали в КГБ. Они возьмут, когда сочтут нужным. Может — завтра, может — через неделю.

— Понимаю.

— И — Иосиф. Будут брать круг. Возможно — вас тоже. Я не могу гарантировать.

— Я знаю.

— Если будут брать — что?

Он помолчал. Подумал.

— Скажу то, что не подведёт людей, которых я не хочу подвести. Гинзбурга — теперь уже бессмысленно скрывать. Курьера — я не знал, и сейчас не знаю. Конкретные имена внутреннего круга — буду молчать.

— Это — статья.

— Знаю.

— Сколько дадут?

— За самиздат — три-пять. За «антисоветскую агитацию» — больше. Зависит от того, как захотят оформить.

— Жалеете, что не уехали раньше?

— Нет.

— Почему?

— Потому что — здесь была работа. Здесь — был дом. Я не хочу жить в Израиле или в Америке. Я хочу жить здесь, в моём городе, среди моих людей. Если за это нужно отсидеть — отсижу.

Я смотрел на него.

— Иосиф.

— Да?

— Спасибо за все ваши откровенные разговоры. Они — мне очень помогли.

— А вы — мне.

— Чем?

— Тем, что вы — порядочный человек в этой работе. Я думал — все милиционеры одинаковые. Оказывается — не все.

— Не все.

Мы помолчали.

— Иосиф. Если когда-нибудь после всего — захотите ко мне в Краснозаводск приехать — приезжайте. Адрес — узнаете через Бобу.

— Возможно.

— Прощайте.

— До свидания.

Я встал. Он тоже. У двери — он протянул руку. Я пожал.

— Воронов.

— Что?

— Если Потапов — найдёте всё, что нашёл он, — это будет моё последнее задание. Помочь Ильину, который мне всё рассказал и умер. Это — моё.

— Сделаю, что смогу.

— Знаю.

Я вышел.

На улице был серый день — тридцатое декабря, до Нового года меньше двух суток. Снег падал — медленно, крупный, праздничный. Я шёл по Васильевскому, потом по мосту, потом по Невскому — без цели, просто шёл.

Думал о Фельдмане. Он остался — там, в комнате, со своей машинкой, со своими книгами. Через неделю его возьмут. Через месяц — будет суд. Через три-пять лет — выйдет постаревший.

А я — поеду в Краснозаводск, к Ирине, к Нине Васильевне, к Горелову. Буду продолжать работу.

Жалел ли я его? Да. Но и — уважал. Он сделал свой выбор и не отступал. У меня — другой выбор. У меня — двойная жизнь, чужое тело, незнание, кто я есть на самом деле в этой системе. Но и я — не отступаю.

Каждый — на своём месте.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин был — чемоданы рядом с его кроватью, упаковано.

— Алексей. Уезжаю сегодня, в семь поезд.

— Уезжаете?

— Жена просит к Новому году. Я — не сопротивляюсь.

— Понимаю.

— Вы остаётесь?

— Да. У меня командировка до конца января.

— Один Новый год встретите.

— Встречу.

Он улыбнулся.

— Не скучайте. Бутылку коньяка я вам оставлю — она у меня в чемодане, я её не довезу.

— Спасибо, не надо.

— Возьмите. Вам пригодится.

Он достал бутылку, поставил на тумбочку. «Арарат», три звезды.

— Спасибо.

— На здоровье.

К семи он собрался, попрощался, ушёл. Номер опустел.

Я сидел один. На столе — бутылка коньяка. На тумбочке — иконка в нижнем ящике, я знал, что она там. На столе — книга Чехова, нечитанная.

В окне — серый Ленинград, в котором за один день мы взяли посредника и разрушили тонкую сеть.

До Нового года — двадцать восемь часов.

Я сидел и думал — что я буду делать всё это время. И ответа