Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Спасибо.

В среду третьего января я был в гостинице. Утром — лежал, не вставая, до десяти. Потом завтрак. Потом — пошёл на улицу.

Не было плана. Просто гулял. По Невскому до Зимнего. По набережной до Стрелки. На Васильевском — мимо Биржи. На обратном пути — зашёл в книжный, купил пару книг — Хемингуэя в переводе, тонкий томик Тарковского-отца, стихи. Это всё пойдёт в чемодан, домой. В Краснозаводске такого не достанешь.

К четырём вернулся в гостиницу. Подремал.

Вечером — позвонил Елене. Просто хотел услышать. Она была дома. Я не сказал — что и зачем, просто сказал, что уезжаю двенадцатого, хотел напомнить. Она пригласила в субботу — на чай, на короткое прощание.

— У меня дела — допишу до субботы. Зайду в шесть.

— Жду.

В четверг и пятницу я был в Управлении — оформлял отчёт по командировке. Длинный документ, подробный. Что делал, какие результаты, что передал в политический отдел. Савицкий помогал — где переписать, где смягчить, где подчеркнуть. К пятнице вечером отчёт был готов.

— Хорошо, — сказал Савицкий. — Подпиши, я подаю с моей рекомендацией завтра.

Я подписал.

— Воронов.

— Да?

— Я тебя в этом отчёте — рекомендую к награде.

Я посмотрел на него.

— Не нужно.

— Нужно. Не для тебя — для дела. Когда награждают, дело становится значительнее. Я рекомендую — за участие в раскрытии серии краж в музейной среде Ленинграда. Что соответствует.

— Спасибо.

— И — спасибо тебе. Ты — настоящий. Не часто такие у нас.

Он протянул руку. Я пожал.

В субботу пятого января я был у Бобы.

Лавка работала — суббота, сокращённый день. Боба сидел на своём месте за столом. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я зашёл, подождал.

Он закрыл лавку в три. Пришёл, заварил чай. Сел напротив.

— Алексей.

— Да?

— Уезжаешь?

— Двенадцатого.

— Хорошо.

Он отпил чай.

— Я хочу попрощаться. И — кое-что тебе сказать на дорогу.

— Слушаю.

Он встал, подошёл к стеллажу, взял с верхней полки маленькую книгу. В коленкоровом переплёте, тонкую. Принёс, положил передо мной.

— Это тебе. На память.

Я взял. «Записные книжки» Чехова. Издание тысяча девятьсот двадцать первого года, Москва, со штампами библиотек, с хорошо сохранённым переплётом.

— Боба. Это — антикварная книга.

— Именно. Поэтому — тебе. Чехов любил людей, которые работают тихо. Ты — такой.

— Спасибо.

— Открой.

Я открыл на первой странице. Между страницами лежал листок — четвертушка тетрадного, с тонкой записью.

«Адрес адвоката, который защищает Иосифа: Ферштейн Михаил Давыдович, Литейный 38, контора. Через него — связь с Иосифом, если Иосифу можно будет переписываться».

Я посмотрел на Бобу.

— Иосиф.

— Его взяли вчера, четвёртого января. Утром, в его квартире. Спокойно — он не сопротивлялся. Сейчас — в следственном изоляторе.

— Знал?

— Знал ещё в среду — он мне сам сообщил, через знакомого. Готовился. Ферштейна нанял — это его старый друг семьи. Если Иосифу разрешат переписку — Ферштейн будет передавать тебе письма. Если нет — будет передавать свои сводки о его состоянии.

Я кивнул. Спрятал листок в книгу.

— Алексей.

— Да?

— Зимин будет в Краснозаводске зимой. Возможно — увидитесь.

— Откуда знаете?

— Сказал.

Я молчал.

— Боба. Кто такой Зимин? Я по-прежнему не знаю.

Он смотрел на меня.

— Я не скажу. Не потому что прячу — а потому что сам не знаю до конца. Знаю — что он работает в системе. Что он давно. Что он — человек чести по-своему. Что — у него есть свои цели, которые я не всегда понимаю, но в которых я не вижу зла.

— Он — за меня?

— За вас — насколько ему это служит. Вы — союзники, не друзья. Помните это. Если ваши интересы разойдутся — он будет не за вас.

— Принял.

Мы посидели ещё. Боба рассказал немного — о своих планах. Хочет в феврале закрыть лавку на неделю, поехать в Москву к старому другу. Если Воронов будет в Москве — вот адрес друга, можно зайти.

Я записал.

К пяти попрощались. Боба проводил до двери Лавки.

— Алексей.

— Да?

— Если пишете прозу или стихи — посылайте мне. Я читаю и комментирую. Бесплатно, для своих.

— Не пишу.

— Жаль. Вы могли бы.

Я улыбнулся.

— Может, и начну.

— Может, и начнёте.

В воскресенье шестого января я ехал на Васильевский. Шестая линия, дом тридцать. Анна Серафимовна Костычева.

Я нашёл дом — старая четырёхэтажка, парадная с лепниной, стеклом расписана. Поднялся на третий этаж. Звонок — старый, кнопка-латунная, нажал.

Открыла маленькая женщина лет шестидесяти пяти. Узнаваемая — похожа на Валю, только тоньше, городская.

— Анна Серафимовна?

— Да.

— Я Воронов. От Вали из Краснозаводска. Она передала привет.

Лицо её осветилось.

— Заходите, заходите!

Квартира её была — однокомнатная, большая по советским меркам, тридцать метров. Книжные полки везде. Кот спал на стуле — серый, длинношерстный, толстый.

— Это Бомбус, — сказала Анна Серафимовна. — Старый, четырнадцать лет. Уже как родственник.

— У Вали — Барсик, тоже толстый.

— Я знаю. Мы по телефону про котов больше говорим, чем про людей.

Она поставила чайник, достала варенье — клубничное. Чашки старые, тонкие.

— Рассказывайте про сестру. Я её не видела уже три года.

Я рассказал — что видел. Барсик жив. Зима в Краснозаводске ранняя, снег с ноября. Валя работает, печёт пироги, вяжет. Кофе любит индийский, я ей привозил. Здоровье — нормальное, без жалоб.

Анна Серафимовна слушала, кивала.

— Спасибо, что зашли. Это редкость — кто-то от Вали, лично. Обычно — только письма, телефон.

— Она мне сказала — если будет минута, передай. Я передал.

— И ей передайте — я её люблю. И — в марте на Восьмое марта позвоню.

— Передам.

Мы посидели ещё двадцать минут. Она рассказала немного о себе — работает в библиотеке Академии наук, специалист по немецкой литературе. Дочь и сын взрослые, в Москве и в Свердловске. Внуки. Муж умер в восемьдесят первом — то есть не восемьдесят первом, она оговорилась — в семьдесят восьмом.

К семи я попрощался. Она проводила до двери.

— Воронов.

— Да?

— Вы Вале — не родственник?

— Нет.

— А кто?

Я подумал.

— Друг.

Она кивнула. Принимала.

— Хорошо. Друг — это