Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Не плачьте.

— Не плачу. — Она вытерла лицо. — Вот, чай.

Мы пили чай. Я рассказывал коротко — про её квартиру, про разговор. Не вдавался в подробности — но передал главное. Анна жива, помнит, любит.

— Спасибо, Воронов. От всего сердца.

— Не за что, Валя.

Она кивнула. Помолчала.

— У меня для тебя — тоже есть.

— Что?

Она встала, пошла в коридор, к шкафу. Принесла конверт.

— Пришло на прошлой неделе. На моё имя. Без обратного адреса. Внутри — листок. Я открыла, прочитала — поняла, что это не мне.

Я взял конверт. Действительно — на её имя, без обратного адреса. Штемпель — Ленинград, восьмое января.

Внутри — четвертушка тетрадного листа. Тонкий аккуратный почерк. Я узнал — Бобин.

«А. С. Передайте В. А. М. Хохлов опознал Дмитрия Сергеевича на фотографии Ставровского — сообщили мне через адвоката Ф. Сообщение от И. А.: Потапов перед смертью звонил в ЦК — конкретно, кому именно, И. А. вспомнил после внутреннего обсуждения — Терентьев Пётр Алексеевич, тогда заведующий отделом промышленности ЦК. Сейчас Терентьев — заместитель министра в том же министерстве, где Ставровский. Будьте осторожны. А. Л.»

Я перечитал. Потом — ещё раз.

Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Заместитель того министра, под которым работает Ставровский. Это значит — Ставровский знаком с Терентьевым. Это значит — Потапов в семьдесят четвёртом звонил Терентьеву, сообщить о схеме на заводе. Терентьев — сообщил Ставровскому. Ставровский — Громову. Громов — заказал убийство.

Или — Терентьев и Ставровский это знали изначально, и Потапов просто наткнулся не на того человека.

Я опустил листок. Валя смотрела на меня.

— Серьёзное? — спросила она.

— Очень.

— Значит, я правильно сберегла.

— Очень правильно.

— Алёша. — Она впервые назвала меня так. — Я не понимаю всего. Но я вижу, что ты копаешь большое. Если что — я с тобой. Что нужно — спрашивай.

— Спасибо, Валя.

— Я тебе не из любопытства. Я — потому что вижу, что ты — настоящий.

Я кивнул.

Она посмотрела на меня.

— Алёша.

— Что?

— Возьми ещё пирогов. С яблоками.

Я взял.

Вечером я сидел дома, в своей комнате. Дверь закрыта. Тетрадь под матрасом — открыта, на коленях. Я записывал — Терентьев Пётр Алексеевич, заместитель министра. Связь с Потаповым через звонок осенью семьдесят четвёртого. Ставровский — звено. Громов — звено. Терентьев — выше Ставровского.

Это была — карта. Москва, министерство, конкретное имя.

Я смотрел на неё долго. Потом закрыл тетрадь, спрятал.

Завтра — Хорь. Расспросить про связи Громова. Возможно — кто-то из них что-то слышал про Терентьева. Или — про Свердловск и Тулу, о которых, по плану Зимина, есть звенья.

Во вторник в десять утра я был у Хоря.

На станции мороз, тепловозы дымят, грузчики ходят в ватниках, разогретые работой. Я зашёл в сторожку. Ковпак — узнал меня, поднял голову, опустил.

Хорь сидел за столом. Чай. «Беломор». Увидел меня — кивнул, не удивился.

— Воронов. Доехал.

— Доехал.

— Садись.

Я положил перед ним две пачки «Беломора» — привёз из Ленинграда, ленинградского производства, та же папироса, но с другой пачкой. Хорь рассмотрел, кивнул.

— Колуна видел?

— Видел.

— Помог?

— Помог. Спасибо, Хорь.

— Не за что.

Я сел. Он налил чай. Молчали минуту.

— Хорь.

— Да?

— Что в городе, пока меня не было?

Он подумал.

— Холодно.

— А по делу?

— По делу — есть кое-что. Не быстро, не громко, но — есть.

— Слушаю.

Он закурил.

— Громовские связи — они ещё в городе. Не все взяли. Когда Громова посадили, многие потеряли работу — но не ушли из города. Часть — устроилась в простые места, на завод, на стройку. Они — без копейки сейчас, потому что раньше получали через Громова, а сейчас — нет. Они — нервные.

— И?

— Один из них в декабре пил в пивной на Лесной. Я там бывал, знаю кто. Он начал говорить — пьяный, шёпотом, своему знакомому. Я слышал не всё, но — обрывками.

— Что говорил?

— Говорил — «Москва прижимает. Ставровский прислал кого-то в декабре. Расспрашивал — кто молчит, кто говорит. Боюсь, что меня как Потапова уберут».

Я напрягся.

— Ставровский прислал кого-то?

— Так он сказал.

— Кого именно — он не назвал?

— Нет. Только — «прислал кого-то».

Я думал.

— Хорь. Этот человек — кто?

— Сторожев Виктор. Лет сорок пять. Был у Громова кладовщиком на складе спецоснащения. Знал многое — что приходит, что уходит. Сейчас — сторож на второй базе, через две улицы от завода «Красный металлург».

— Поговорить с ним?

— Можно. Но — он напуган. Если придёшь как опер с протоколом — закроется. Если как-то иначе — может разговориться.

Я подумал.

— Хорь, ты мог бы привести его?

— Не могу. Я с ним не близок. Если он меня увидит с тобой — закроется ещё крепче. Скажет «пришли вдвоём, точно по делу».

— А просто — устроить встречу? В пивной, например?

— Это можно. Я могу его подвести в пивную, ты там — случайно. Подсядешь, разговоришься.

— Когда?

— Сегодня вечером. После шести он там бывает.

— Хорошо.

Вечером в шесть я был в пивной на Лесной. Маленькая, прокуренная, шумная — рабочий вечер, мужики после смены. Я взял пиво, сел в углу.

В шесть двадцать вошёл Хорь — с человеком. Сторожев. Высокий, костлявый, с морщинистым лицом, в потёртом пальто. Хорь подвёл его к стойке, заказали пиво. Хорь увидел меня — кивнул, как бы случайно. Сторожев тоже посмотрел.

Через минут пять Хорь сказал что-то Сторожеву, поставил кружку, ушёл. Сторожев остался один — с кружкой, у стойки.

Я подождал минуту. Потом встал, подошёл, попросил у бармена ещё пива. Стал рядом со Сторожевым.

— Холодно, — сказал я просто.

— Холодно.

— Пиво отогреет?

— Не очень.

— Согласен.

Молчали. Он отпил, посмотрел на меня. Я был в пальто, в свитере — никак не похож на опера. Просто человек.

— Не местный?

— Местный, — сказал я. — Но недавно. С сентября.

— Откуда?

— Из Москвы.

— А.

Молчание.

— Виктор Сторожев, — сказал он.

— Алексей Воронов.

Он замер. Поставил кружку.

— Воронов?

— Да.

— Тот самый?

— Какой?

—