Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Я смотрел на него. Решил не отрицать.

— Тот самый.

Он смотрел на меня. Глаза серые, тяжёлые.

— Значит, и сейчас по делам.

— По разным. Сейчас — пиво пью.

— А раньше — может быть, искали меня?

— Не знаю. А вы кто — кроме Сторожева?

Он усмехнулся.

— Кладовщик с завода «Красный металлург». Бывший. При Громове работал. Сейчас — сторож на базе.

— Слышал.

Он посмотрел на меня — испытующе.

— Слышали? — хмыкнул он. — Это значит, что искали.

— Не искал. Но услышал.

— От кого?

— Не скажу. Но — услышал, что вы беспокоитесь.

Он отвернулся к стойке. Долго молчал.

— Воронов, — сказал он тихо. — Я с вами здесь. В пивной. Один. Без свидетелей. Это — не ваше место и не моё.

— Понимаю.

— Если хотите поговорить — давайте, по-простому. Без протокола. Я скажу, что знаю. Но — не буду подписывать ничего.

— Согласен. Без протокола.

Мы взяли по второй кружке, отошли в угол, сели.

— Слушаю, — сказал я.

— Громов посадил, наши все попадали. Мне — повезло. Я был мелкая сошка, по моей линии не копали. Ушёл со склада сам, оформил перевод на базу. Тихо.

— Потом?

— Потом — в декабре, недели три назад, — приехал в Краснозаводск человек. Из Москвы. Я узнал случайно — через знакомого, который работал у Громова в кадрах. Человек ходил по бывшим связям, расспрашивал.

— Кто человек?

— Не назвал имени. Но — ясно, по чьему поручению.

— По чьему?

— Ставровского. Все знают, что Ставровский — он за всем стоял ещё до Громова. Громов — был у него под рукой. Когда Громов попал — Ставровский потерял канал в Краснозаводске. И — теперь восстанавливает.

— Этот человек — что хотел?

— Он расспрашивал — кто из бывших жив, кто молчит, кто может проговориться. Хотел понять — кому платить, кого убирать.

— Он с вами говорил?

— Говорил. Я молчал — сказал, что ничего не знаю, я был мелкой сошкой, при Громове не лез в дела.

— Поверил?

— Не знаю. Возможно, поверил. Возможно — отметил меня как ненадёжного.

Я смотрел на него.

— Ставровский в Москве?

— В Москве. Министерство какое-то, я точно не знаю. Полковник в запасе.

— А над ним — кто?

— Не знаю.

— Терентьев — слышали такого?

Сторожев замер.

— Слышал.

— Кто?

— Кто-то очень крупный. В шестидесятых — он работал в Краснозаводске, в обкоме, потом — пошёл в Москву. Сейчас — где-то в министерстве, наверное. Ставровский с ним работал ещё при Краснозаводске.

— То есть Ставровский — его человек?

— Был. Сейчас — не знаю. Может, всё ещё.

Я записывал в памяти. Терентьев работал в Краснозаводске в шестидесятых — этого я не знал. Это значит — связи между ними старые, личные. Это значит — структура была давно.

— Сторожев, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь.

— Какая?

— Если вы вспомните что-то ещё — про этого человека, который приезжал в декабре, про знакомых из Громовских, кто что говорит, — приходите ко мне. Не в отдел — это вас засветит. На рынок, у Семёныча, где сапоги. Я там бываю. Скажете — «к Воронову». Передаст.

— А зачем мне?

— Затем, что если вас Ставровский «отметил» — то рано или поздно с вами что-то случится. Как с Потаповым. Как с Ильиным. Если поможете нам — мы вас защитим.

— Защитите?

— Обещаю.

Он смотрел на меня долго.

— Хорошо. Подумаю.

— Думайте. Времени не очень много.

Он кивнул.

Я встал, заплатил за пиво, попрощался. Вышел.

В среду утром в отделе я рассказал Горелову про Сторожева. Подробно.

Горелов слушал, кивал.

— Терентьев. — Он покачал головой. — Это уже совсем большое.

— Знаю.

— Мне в Краснозаводском обкоме знакомая работает — секретаршей в архиве. Можно проверить, был ли Терентьев тут, когда. Запрошу — без шума, через её папку.

— Запросите.

— Сделаю на этой неделе.

К обеду я работал по текущим бумагам — рутина, отчёты, ничего срочного. В голове крутилось — Терентьев. Москва. Замминистра. Если он действительно — это другая высота, чем Ставровский.

В четыре часа меня позвал дежурный — звонят.

Я снял трубку.

— Слушаю.

Мужской голос. Не знакомый. Средний, спокойный.

— Воронов?

— Я.

— Завтра в пять часов вечера — на набережной, у моста через Воронку. Один. Не будьте в форме.

— Кто говорит?

— Знакомый.

Положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке. Потом — повесил.

Зимин.

Четверг семнадцатое января.

Я весь день работал — рутина, бумаги, короткий выезд на оформление мелкого хулиганства на окраине. Голова была занята другим. К пяти подходило — я приехал из выезда в отдел, переоделся в гражданское, вышел.

На улице — мороз, минус восемнадцать. Ветер. Снег падал крупный, колючий.

До набережной — пятнадцать минут пешком. Я шёл, заматывая шарф плотнее.

Воронка — речка маленькая, протекает через окраину города. Через неё — деревянный мост, старый, на каменных опорах. Набережная — узкая дорожка вдоль реки, тополя по обоим берегам, пустая в это время года.

На мосту никого. Я подошёл, остановился.

— Минута, — сказал голос за спиной.

Я обернулся.

Зимин — стоял в нескольких шагах, у дерева. В пальто, в шапке-ушанке. Среднего роста. Лицо — обычное, ничем не приметное. В очках с тонкой металлической оправой. Лет сорока пяти, может, пятидесяти.

Я не двинулся.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте, Алексей Михайлович. — Он подошёл. — Холодно сегодня.

— Холодно.

Мы стояли на мосту. Ветер дул вдоль реки. Я посмотрел вокруг — никого. Только мы двое.

— Спасибо, что пришли, — сказал Зимин.

— Мне передавали через Бобу, что вы будете в Краснозаводске.

— Боба — хороший человек. Я ему многим обязан.

— Мне он тоже понравился.

Зимин кивнул. Помолчал.

— Алексей Михайлович. У меня немного времени. Скажу коротко, по делу.

— Слушаю.

— Первое. Я знаю — вы получили информацию из Ленинграда через Валю. Боба передал через моего человека. Терентьев — фамилия настоящая, я подтверждаю. Заместитель министра, в министерстве, где Ставровский работает с семьдесят шестого.

— Знаю.

— Терентьев — давний работник системы. Работал в Краснозаводске в шестидесятых годах — был вторым секретарём обкома, потом первым, потом