Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

ушёл в Москву. Через него в Краснозаводск приходило финансирование, через него же — кадры. Ставровский — его выдвиженец. Громов — выдвиженец Ставровского.

— Иерархия.

— Да. Терентьев — наверху, Ставровский — посередине, Громов — внизу, в Краснозаводске. Когда Громова взяли — нижнее звено сломалось. Ставровский — в декабре прислал в Краснозаводск своего человека, восстановить связь. Это вы уже знаете.

— Знаю.

— Дальше — вторая часть. У них в системе — несколько таких треугольников, в разных регионах. Один — Краснозаводск, где Громов был звеном. Другой — Свердловск, имя звена Маевский. Третий — Тула, имя звена Карсавин.

— Где они?

— Маевский — в семьдесят восьмом убит. Карсавин — жив, работает на заводе в Туле. Я по этим линиям не имею прямых контактов — по разным причинам, которые я не могу объяснить. Если вы будете копать дальше — Карсавин может быть точкой. Но — будьте осторожны.

— Принял.

— И — третье. — Зимин посмотрел на меня. — Терентьев и Ставровский знают про вас. Не лично — но знают, что в Краснозаводске есть опер Воронов, который копал Громова и теперь копает дальше. После взятия Алексеева в Ленинграде — они поняли, что вы вышли на их канал. Они будут защищаться.

— Как?

— Через прокуратуру — уже начали. Через попытки отозвать вас — могут попробовать. Через прямое давление — пока не делали, но возможно.

— Что вы предлагаете?

— Не предлагаю — даю информацию. Решения — ваши. Но — если хотите советoв: продолжайте копать, но публично — не выходите. Не пишите статьи, не идите в газеты. Работайте через прокуратуру, через КГБ — там, где формальные процедуры. Это медленнее, но безопаснее.

— И ваша роль?

Он помолчал.

— Моя роль — я наблюдаю. Иногда — помогаю там, где могу. Я не курирую вас официально — никаких документов, никаких инструкций. Я — отдельно от системы, в которой работаю. Но — мои интересы совпадают с вашими в части Терентьева. Мне это тоже нужно.

— Зачем вам?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

— Это — мой вопрос. Я не буду на него отвечать сейчас. Возможно — однажды. Сейчас — я скажу только: я не хочу зла вам. Это вы можете принять как данность.

— Принимаю.

— Хорошо.

Он отступил на шаг.

— Алексей Михайлович.

— Да?

— Если будете передавать что-то мне — через Валю, как раньше. Я буду знать. Если нужна информация от меня — попросите Бобу через адвоката Ферштейна, он передаст мне.

— Понял.

— Ну, до свидания.

— До свидания.

Он развернулся и ушёл — по набережной, в темноту, в снег. Я смотрел ему вслед.

Через минуту он скрылся за поворотом. Я остался один на мосту.

Домой я пришёл к семи. Замёрз — ноги, руки, лицо. На кухне Нина Васильевна жарила картошку. Запах был сильный, домашний.

— Долго гулял, — сказала она.

— Замёрз.

— Сейчас покормлю. Снимай пальто.

Я разделся. Сел за стол.

Она поставила тарелку. Картошка с луком, селёдка, чёрный хлеб, кружка чая. Простой ужин.

Я ел. Она сидела напротив, смотрела.

— Алёша.

— Да?

— Лена звонила сегодня.

— Да?

— Сказала — приехал от меня молодой человек. Серьёзный. Я сказала — да, серьёзный.

Я улыбнулся.

— И что ещё сказала?

— Что в марте приедет. На Восьмое марта.

— Платок понравился?

— Понравился. Ношу его.

Я посмотрел — действительно, на ней был тонкий шерстяной платок, серый, с узором по краю. Он лежал у неё на плечах.

— Красивый.

— Леночка вязала.

Молчание.

— Алёша.

— Что?

— Я не спрашиваю, где ты был.

— Знаю.

— Только — береги себя.

— Берегу.

Она кивнула. Мы доели в молчании.

В пятницу вечером я был у Ирины — не дома, в ресторане «Советская», на улице Ленина. Маленький, тихий, для своих. Мало посетителей — четверг конец рабочего дня, в основном одинокие командировочные.

Мы сели у окна. Заказали — солянку, бифштекс, пюре. Бутылку грузинского вина — «Алазанскую долину», она любила.

Ирина была — в чёрном платье, волосы распущены. Не на работе. Не в служебном.

— Ну что, — сказала она. — Расскажи про Ленинград. Не по делу — по жизни.

Я рассказал. Про гостиницу. Про Зорина и его храп. Про Бобу, которого она не знала, но я представил. Про Елену, дочь Нины Васильевны, — Эрмитаж, запасники, чай у неё дома. Про новогоднюю ночь — один в номере, Брежнев по телевизору, «Ирония судьбы».

Ирина слушала. Иногда улыбалась.

— Один на новый год — это грустно.

— Грустно.

— Я тоже одна была.

— Знаю.

— Раньше — мне было всё равно. Привыкла. А в этом году — впервые подумала, что хочу не одна.

Я смотрел на неё.

— Со мной?

— С тобой.

Я кивнул. Молчал.

— Ира.

— Что?

— Я — буду стараться. Чтобы — не одна.

— Знаю.

Мы пили вино. Ели медленно. Говорили о другом — про её мать в Сочи, я её не видел никогда, она там одна, болеет, Ирина хочет летом съездить. Про её работу — обычные дела, не Потапова. Про Нину Васильевну — Ирина её знала издалека, через прокуратуру, видела пару раз на похоронах общих знакомых. Сказала — «солидная женщина».

— Она тебя любит.

— Меня?

— Тебя. Я её сегодня видела утром — она в магазине стояла, я заходила. Подошла, сказала — «вернулся ваш Алексей? Хорошо. Передавайте привет». Я говорю — «обязательно».

Я улыбнулся.

— «Ваш Алексей» — это её слово.

— Ага. Заметила.

— Сама — что думаешь?

— Я — на её стороне. Она права.

К десяти мы вышли. На улице был мороз. Я взял её под руку — не под локоть, а под плечо, плотно. Шли молча.

Дошли до её подъезда.

— Зайдёшь? — спросила она.

Я подумал. Сказал:

— Не сегодня.

Она посмотрела на меня. Не обиженно — изучающе.

— Почему?

— Потому что сегодня — я хочу ещё подождать. Не из-за того, что не хочу. Из-за того, что — чтобы было правильно.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Спокойной ночи, Ира.

— Спокойной ночи.

Я наклонился, поцеловал её в висок. Один раз. Она закрыла глаза на секунду.

— Иди.

Я пошёл.

На углу обернулся — она стояла у подъезда, смотрела вслед.