Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

К вечеру Горелов сказал:

— Завтра — едем в исправительное к Громову. На допрос.

— Кто едет?

— Я, ты, Ирина. Громова — туда переводят сейчас на спецкорпус, ближе к Москве, для какой-то экспертизы. Если не успеем сейчас — потом будет дольше.

— Когда?

— В среду утром. Я заказал транспорт.

В среду в семь утра мы выехали на «уазике». Петрухин за рулём. Я с Гореловым в кабине, Ирина сзади. Дорога — два часа до колонии-поселения, где сейчас Громов. Это была не строгая зона — пока дело шло, его держали на свободном режиме. После приговора — отправят на строгую.

Я смотрел в окно. Поля заснеженные. Я думал — Громов. Я его арестовал в августе. Сейчас — январь, прошло пять месяцев. Он — за решёткой. Я — копаю выше него.

Что он мне скажет? Скорее всего — ничего. Громов — не из тех, кто колется. Он будет молчать или говорить ничего значащее. Адвокат — другой теперь, прежний отказался. Молодой, новый, плохо подготовленный.

Но — иногда взгляд говорит больше, чем слова. Я хотел увидеть.

Колония-поселение была в лесу — за посёлком, в бывших пионерских лагерях, переоборудованных. Нас пропустили после проверки документов. Ввели в комнату для допросов — с зарешёченным окном, столом, тремя стульями, ничего лишнего.

Громова привели через десять минут.

Он изменился. Постарел — за пять месяцев. Лицо сухое, серое, морщины глубже. В тюремной форме — серой, мешковатой. Но смотрел — прямо. Глаза не потухшие.

Адвокат с ним — молодой, лет двадцати восьми, в костюме, с папкой. Видно — не работал по крупным делам, нервничает.

— Громов Александр Петрович, — сказала Ирина. — Помощник прокурора Савельева. Со мной — старший лейтенант Воронов и капитан Горелов из угрозыска. Допрос по делу об убийстве Потапова Алексея Ильича в ноябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.

— Знаком, — сказал Громов.

— С делом?

— С Воронов. — Он посмотрел на меня. — Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Адвокат влез:

— Александр Петрович, вы не обязаны…

— Молчите, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Я говорю что хочу, и не говорю что хочу.

Адвокат замолк.

Ирина начала допрос. Спрашивала по обычному порядку — где Громов был в ноябре семьдесят четвёртого, что знал про Потапова, про его «несчастный случай», про его звонки в Москву. Громов отвечал коротко, нейтрально: не помню, не знаю, был на работе, Потапова знал по службе, никаких личных отношений, что он умер — узнал из газеты.

Стандартный отказ. Я и не ожидал другого.

Но — он смотрел на меня. Каждый раз, когда говорил.

Через час Ирина закончила официальную часть. Сделали перерыв.

Адвокат вышел с конвоиром — покурить. Ирина с Гореловым — за бумагами в коридор. Громов и я — остались в комнате. Минута тишины. Конвоир — за дверью.

— Воронов.

— Да?

— Подойди ближе.

Я подошёл, стал у стола.

Он смотрел на меня. Глаза тяжёлые, ясные.

— Ты копаешь выше меня, — сказал он тихо.

— Копаю.

— Терентьева?

Я не ответил. Не подтвердил, не отрицал.

— Я знаю, что копаешь. Они мне сказали — на той неделе кто-то приезжал, расспрашивал. От Ставровского.

— И?

— Я молчу. Не потому, что верный. А потому, что у меня жена и дочь. Дочь — в Ленинграде учится. Если я начну говорить — её достанут раньше, чем меня. Это они умеют.

Я молчал. Он смотрел на меня.

— Воронов. Я скажу одну вещь — без протокола, без свидетелей. Запоминай или не запоминай — твой выбор.

— Слушаю.

— Терентьев — старший. Над ним — никого в нашей структуре. Но — над структурой есть кто-то. Не партийный — другой. Они работают через КГБ, через какой-то отдел, который формально не существует. Я их не знаю — но Ставровский раз обмолвился, давно, в семидесятые, что «контора нас прикрывает». Не вся контора — отдельные люди. Имени не знаю.

Я смотрел на него.

— Зачем мне это говорите?

— Потому что ты — не остановишься. Я вижу. И — ты не такой, как обычные мы. Ты — другой. Иногда — мне хочется, чтобы кто-то прошёл выше нас и разорвал. Не я — я не смогу. А ты — может.

— А вашу дочь — это не подвергнет опасности?

— Я тебе сказал — без протокола. Если ты используешь это — я всё опровергну. Скажу — Громов в бреду нёс бред, Воронов клевещет. Я устою на этом. А ты — будешь искать дальше.

Я кивнул.

Дверь открылась. Ирина и Горелов вернулись.

— Продолжим, — сказала Ирина.

Громов посмотрел на меня. Я — на него. Между нами — секундная пауза. Потом он сел прямо, лицо стало нейтральным.

— Продолжим, — сказал Громов.

Допрос пошёл дальше. Громов снова отвечал — не помню, не знаю.

К обеду закончили. Громова увели. Мы — поехали обратно.

В машине я молчал. Горелов и Ирина переговаривались о деталях допроса. Я смотрел в окно.

«Контора нас прикрывает. Не вся — отдельные люди. Имени не знаю».

Это было — третье измерение. Терентьев — Ставровский — Громов — это партийно-хозяйственная вертикаль. А над ней — отдельные люди в КГБ. Не обязательно высоко. Но — конкретные.

Зимин знает кого-то. Зимин сам — в КГБ. Он на чьей стороне?

«Я не хочу зла вам», — сказал он тогда на набережной.

Возможно — правда. Возможно — да, но с оговорками. Возможно — он работает против другой группы внутри своей структуры. Внутренняя война.

Я подумал — это всё для тома, который ещё впереди. Для другого года, для других сцен. Сейчас — у меня есть Краснозаводск, Ирина, дело Потапова, материалы, имена. Я работаю с тем, что у меня есть.

К Краснозаводску подъехали к четырём. Высадили Ирину у прокуратуры. С Гореловым приехали в отдел.

В отделе я сел за стол. Открыл блокнот. Не записывал того, что Громов сказал — это было «без протокола». Записал в памяти: «КГБ, отдельные люди, прикрытие». И — закрыл блокнот.

В среду тридцатого января был обычный рабочий день. Я писал отчёт по допросу Громова — официальная часть, ничего из «без протокола». Горелов — то же самое со своей стороны.

К обеду в кабинет зашла Маша-машинистка.

— Воронов. Тебя — внизу. Какой-то старик.

— Старик?

— В пиджаке потёртом, с папкой. Говорит — «к Воронову от