Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Митрич?

Я спустился.

В вестибюле стоял пожилой мужчина — лет шестидесяти, в потёртом пиджаке, в фуражке. С коричневой папкой под мышкой. Я его не знал.

— Воронов?

— Я.

— Меня Митрич прислал. Сказал — «передайте лично». — Он протянул папку. — Не открывайте здесь. Дома.

— Что это?

— Он сказал — это вам надо. Больше — не знаю.

— Кто вы?

— Сотрудник ЖЭКа. Митрич — со мной поделил коридор. Он попросил утром — «отнеси Воронову, лично, в руки». Я отнёс.

Он развернулся, ушёл.

Я держал папку. Тонкую, не тяжёлую. В руках — ощущение. Не знаю какое. Что-то.

Поднялся в кабинет. Положил на стол, не открывая.

Горелов посмотрел.

— Что это?

— Не знаю. От Митрича.

— Открывай.

— Он сказал — «дома».

— Хорошо.

К пяти я закончил отчёт. Положил папку Митрича в портфель. Пошёл домой.

В коммуналке Нина Васильевна была на кухне — варила суп. Геннадий читал газету. Я поздоровался, прошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Сел за стол. Положил папку. Раскрыл.

Внутри — первый лист. Ксерокопия документа. Я узнал шапку: «Министерство внутренних дел СССР. Отдел уголовного розыска города Москвы. Протокол вскрытия трупа».

И — фамилия: «Воронов Алексей Михайлович, 1953 года рождения, рабочий завода имени Орджоникидзе. Дата смерти — 17 марта 1975 года».

Я смотрел на лист. Долго смотрел.

Это было — про меня.

Я перевернул. Дальше — описание тела. Травмы. Внешний осмотр. Внутреннее исследование.

«На передней поверхности шеи в верхней трети — стандартная странгуляционная борозда, шириной 1,2 см, неравномерная по глубине, с образованием в области под левым углом нижней челюсти петлевого вдавления».

Я перечитал. Странгуляционная борозда. Удушение. Не падение с высоты — удушение.

Дальше: «Травмы, описанные в первичном заключении (падение с высоты 8 метров на цементный пол), не соответствуют картине, наблюдаемой при вскрытии. Дополнительные повреждения — гематомы на спине, ссадины на правой руке, синяки на запястьях, характерные для удержания. Заключение требует дополнительного расследования».

«Заключение требует дополнительного расследования». Это было — внизу, без подписи. Без печати. Кто-то составил, не закончил оформление.

Я перевернул дальше.

Лист акта смерти — официальный, с печатью. Здесь — другая формулировка: «Несчастный случай на производстве. Падение с высоты. Травмы, несовместимые с жизнью».

Между этими двумя документами — расхождение. Внутреннее заключение — удушение. Официальное — несчастный случай. Кто-то заменил.

Я закрыл папку. Сидел.

Я смотрел на неё в темноте лампы. Это было — про меня. Точнее — про человека, в чьём теле я живу. Он — был убит. Не упал. Его — задушили. Тело — выбросили на бетон, чтобы выглядело как падение. Внутренний врач написал правду. Кто-то заменил протокол.

И — Митрич мне это передал. Откуда у него это? Где он мог взять?

Я закрыл папку. Положил в тетрадь под матрасом. Закрыл матрас.

Сидел минуту в темноте.

Потом — встал. Пошёл на кухню.

Нина Васильевна была одна — Геннадий ушёл к себе.

— Алёша.

— Нина Васильевна.

Я сел за стол. Она посмотрела на меня — внимательно.

— Что-то случилось?

— Случилось.

— Серьёзное?

— Очень.

Она поставила чашку чая передо мной. Не спрашивала больше — ждала, скажу или нет.

Я не сказал. Только пил чай.

— Алёша.

— Что?

— У тебя — в этой работе — иногда такое будет. Чужое прошлое, которое к тебе цепляется. Ты этого не выбираешь. Но — оно твоё, пока ты работаешь.

Я посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете, что это про прошлое?

— Я не знаю. Я угадала. Но — по лицу.

Я кивнул.

— Завтра — пойду к Митричу.

— К Митричу?

— Он передал мне сегодня документ. Через знакомого. Хочу спросить — где он его взял.

— Митрич — знает многих.

— Знаю. Но это — другое. Это очень специфичный документ.

Она не спрашивала больше. Допила чай.

— Алёша. Поешь. Я суп сварила. Грибной.

Я поел. Молча. Она тоже не говорила.

Это была — одна из лучших черт Нины Васильевны. Знать, когда не нужно слов.

К десяти я ушёл к себе. Тетрадь под матрасом — теперь с папкой Митрича внутри.

Я лёг. Заснул не сразу.

Глава 12

В четверг тридцать первого января на планёрке Нечаев распределял дела.

— В Заречном — серия угонов. Третий мотоцикл за две недели. Вчера ночью — четвёртый. Хозяин утром заявил.

Петрухин фыркнул:

— Молодёжь балуется.

— Балуется или нет — но статья есть. Кому?

Горелов посмотрел на меня.

— Возьмём с Вороновым.

— Берите.

После планёрки мы остались в кабинете. Горелов разворачивал карту Заречного — тонкую схему, выщипанную из общей карты района.

— Четыре мотоцикла, — сказал он. — Все — в одном радиусе, два километра. Все — за две недели, ночью. Кто-то местный, знает дворы.

— Молодые?

— Возможно. Старики так не делают.

— Оставляют где?

— Один нашли — на пустыре за бараками, разобранный. Снимали запчасти. Двух не нашли — увезли куда-то. Четвёртый — заявление вчера, ещё не искали.

Я смотрел на карту. Заречный — окраина, деревянные дома, бараки, новостройки на дальнем краю. Два километра — это десять-пятнадцать домов, из которых нужно выкопать пацанов.

— Хорь?

— Хорь, — кивнул Горелов. — Он там не часто бывает, но связи есть. Спрошу.

— Я к нему сейчас.

— Иди.

К Хорю я пришёл к одиннадцати. Сторожка, печка, чай. Ковпак на полу — поднял голову, опустил. Привык уже.

— Воронов.

— Хорь. Угоны в Заречном слышал?

— Слышал.

— Кто?

Он подумал.

— Молодёжь. Точно. Знаю человека, через которого сбывают запчасти. Скупщик в Заречном — Севастьянов, дом тридцать четыре по Береговой. Он не блатной, обычный жулик. Лет пятидесяти. Принимает у пацанов, перепродаёт через свой канал.

— Кто пацаны?

— Не знаю поимённо. Но — слышал, что компания. Четверо или пятеро. Ходят вместе. Главного зовут Жгут — настоящего имени не знаю. Лет восемнадцати, отсидел уже один раз малолетку за хулиганство.

— Севастьянов скажет?

— Если правильно подойти — скажет. Деньгами не подкупишь, прижать надо. У него самого статья за скупку — если сядет, полтора года минимум.

— Понятно.

Я записал.

— Хорь.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что.

В пятницу мы с Гореловым пошли к Севастьянову. Без формы, в гражданском. В обед — он дома, я знал из утреннего