Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

В субботу я сидел дома. Открыл матрас — достал папку Митрича. Положил на стол.

Сидел, смотрел.

В этой папке — протокол вскрытия Воронова Алексея Михайловича. Девятнадцатый год его жизни закончился в Москве, на заводе имени Орджоникидзе, семнадцатого марта семьдесят пятого года. Внутренний врач написал — удушение. Внешний акт — несчастный случай. Кто-то заменил.

Кому показать первой? Я думал об этом всю неделю.

Ирина — она увидит юридическую сторону, скажет «материал для дела». Это правильно — но это не главное в папке.

Митрич — он передал её. Он знает, что в ней. С ним нужно поговорить о другом — где он взял.

Зимин — скорее всего, он уже знает. Или — не знает, но узнает быстро. Показывать ему смысла нет.

Никому. Сначала — самому пожить с этим. Понять.

Я закрыл папку. Спрятал в тетрадь. Тетрадь — под матрас.

Сел.

Воронов А. М. был — реальный человек. Девятнадцать лет, рабочий завода. Я ничего о нём не знал — кроме фамилии и даты смерти. Сейчас — знаю чуть больше. Его — задушили. Кто-то — подменил протокол. Это значит — это было организовано. Не случайная драка, не пьяная разборка.

Двадцатидвухлетний рабочий — что он мог знать или видеть? Что-то — на заводе. Может быть — про схему. Завод имени Орджоникидзе в Москве — производит оборонное оборудование. Возможно — туда же тянулась связь, что и через Громова в Краснозаводске. Если так — Воронов А. М. видел что-то, и его убрали.

И — я живу в его теле. Сначала — случайно. Сейчас — уже не случайно. Я начал работу, которую не закончил он. Может быть — его последняя мысль перед смертью была: «как жалко, что не успею всё рассказать». А — я успеваю.

Это была странная мысль. Не утешительная — но какая-то. Связь через тело, которое я не выбирал.

Я лёг на кровать. Лежал, смотрел в потолок.

Завтра — воскресенье. У Ирины. Может быть — расскажу про папку. Или — нет.

В воскресенье я был у Ирины.

Она готовила ужин. Я сидел на кухне, наблюдал. Она резала овощи, ставила воду на плиту. В уютном свитере, волосы распущены, как дома.

— Алексей.

— М?

— Ты уже неделю — не здесь.

— В смысле?

— Думаешь о чём-то. Молчишь больше.

Я смотрел на неё. Решил.

— Ира.

— Что?

— Я тебе кое-что покажу. После ужина. В другой раз я бы не стал — но хочу, чтобы ты знала.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо.

Мы поужинали. Молча, спокойно. Потом помыли посуду. Потом я сказал:

— Подожди.

Я пошёл в прихожую. В кармане пальто лежала папка — я её взял с собой, в свернутом виде. Принёс в комнату, положил на стол.

Ирина села на диван. Я — рядом.

— Что это?

— Папка из Москвы. Получил в среду на прошлой неделе. Через Митрича.

— Митрича?

— Старый сосед. У него — связи в МУРе. Через своих — достал.

Я открыл первый лист. Она наклонилась, читала. Долго.

Потом — посмотрела на меня.

— Воронов А. М. Это — твой родственник?

Я подумал. Решил — наполовину правду.

— Это — человек, чья смерть имеет отношение к моему делу. К Громову, к Терентьеву. Воронов А. М. работал на московском заводе. В семьдесят пятом — нашёл что-то. Его убрали. Подменили протокол вскрытия.

Она перечитала листок. Изучала.

— Удушение.

— Да.

— И — внешний акт говорит «несчастный случай».

— Да.

— Это уже доказано документально?

— Это — копия внутреннего протокола, который был в архиве МУРа. Внешний акт — лежит в архиве завода и в загсе.

— Если поднять оба и сравнить — дело откроется.

— Да.

— Алексей. Это — серьёзно. Это — не один эпизод, а схема. Москва. Здесь — давление на нашу прокуратуру. В Ленинграде — Алексеев. И — этот Воронов А. М. пятилетней давности. Это — целая сеть.

— Знаю.

— Что ты с папкой будешь делать?

— Хочу — поднять дело Воронова А. М. в Москве. Через прокуратуру. Через Зимина — проще, через тебя — медленнее, но чище.

Она задумалась.

— Через прокуратуру — это запрос в Московскую прокуратуру. Долго, бюрократично. Они могут отказать — «дело давно закрыто, оснований возобновлять нет».

— А Зимин?

— Зимин — быстрее, но непонятно. Я бы не стала ему всё показывать. Что он сделает с материалом — мы не знаем.

— Согласен.

Молчали.

— Алексей. У меня предложение. Я через мою однокурсницу из Москвы — она работает в прокуратуре района. Я ей напишу неофициально, попрошу проверить — есть ли в архиве следы дела Воронова А. М. Если есть — она сообщит, есть ли возможность возобновления. Это — медленнее, но безопаснее.

— Хорошо.

— Когда пишу?

— На этой неделе.

— Сделаю.

Я кивнул. Закрыл папку, отложил.

Мы сидели на диване. Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Этот Воронов А. М. — он тебе чем-то близок?

Я подумал. Сказал:

— Странно — да. Я узнал о нём недавно — но мне кажется, я ему обязан. Закрыть его дело. Узнать, кто его убил. Это — стало личным.

— Это — нормально. В нашей работе так бывает.

— Да.

Она положила руку мне на колено. Не говорила. Просто — была рядом.

Это было — то, что мне нужно. Не слова. Присутствие.

В понедельник одиннадцатого февраля Геннадий пришёл ко мне вечером. Без стука — постучал, я открыл. С бутылкой в руке. Не водки — наливки. Той самой, которая стояла у Нины Васильевны на полке.

— Алёша.

— Заходите.

Он зашёл. Поставил бутылку на стол. Сел.

Долго не говорил.

— Спасибо, — сказал наконец.

— Не за что.

— Очень за что. Пашка — другой стал. Не пьёт, не курит, ходит с книгами. На прошлой неделе сказал — буду в техникум поступать. По электротехнике, как я хотел.

— Хорошо.

— Алёша. Я знаю — ты мне жизнь сберёг. И ему. Это — больше, чем работа.

Я молчал.

— Налью? — спросил он.

— Нальёте.

Он налил. По рюмке.

— Не за бутылку, — сказал он. — За то, что Пашка живёт.

— За Пашку.

Выпили. Сидели, молчали.

— Геннадий.

— Что?

— Не пейте.

— Не буду. Это — единственная