Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Я кивнул. Не сразу нашёл слова.

— Можно.

— Хорошо.

Во вторник десятого марта я был в отделе. Заканчивал бумаги перед поездкой. Горелов сидел напротив, тоже работал.

К обеду — Маша-машинистка зашла:

— Воронов. Тебе письмо. Из Ленинграда.

— Через дежурного?

— Просто пришло утром. Без обратного адреса.

Я взял конверт. Знакомый штемпель — Ленинград. Знакомый почерк — Бобин. Чёткий, аккуратный.

Открыл. Внутри — листок.

«А. М. Передаю по линии Ферштейна, через Иосифа. Иосиф вспомнил ещё одну деталь, на которую я не обратил внимания в декабре. Перед смертью Потапова Ильин говорил Иосифу: „Молодой Воронов, чертёжник из нашего отдела, который уехал в Москву два года назад, — он знал многое. Я ему говорил всё. Сейчас он на заводе Орджоникидзе. Если я сорвусь — он будет знать, что делать“. Иосиф спрашивает: знаете ли вы про этого Воронова что-нибудь? А. Л.»

Я прочитал дважды.

Это было — подтверждение. Прямое. Ильин — наставник. Воронов А. М. — ученик. Они говорили обо всём. Когда Ильин боялся за Потапова, он сказал: «если я сорвусь, Воронов в Москве — будет знать».

И — они знали друг друга. Ильин и Воронов А. М. — не просто коллеги, а доверительная пара. Вот почему Воронов А. М. в Москве — продолжал. Вот почему его убили через четыре месяца после Потапова.

Я сидел, смотрел на листок.

Горелов посмотрел на меня.

— Что?

— Подтверждение. Воронов А. М. был учеником Ильина. Ильин ему всё рассказывал.

Я положил листок перед Гореловым. Он прочитал. Отложил.

— Алёша. Это меняет всё.

— Знаю.

— Это значит — Воронов А. М. в Москве не случайно был убит. Он продолжал работу Потапова. Систему ломал — как мог.

— Да.

— И — в его теле сейчас работаешь ты.

— Да.

Горелов посмотрел на меня. Долго.

— Это — не случайность.

— Что не случайность?

— То, что ты здесь. То, что ты Воронов. То, что ты — копаешь то же.

Я молчал.

— Алёша. Я не понимаю, как и почему. Но — я думаю, что есть смысл. Кто-то — или что-то — поставил тебя сюда, чтобы ты закончил.

— Кто?

— Не знаю. Может быть, ты сам — на каком-то уровне. Может быть — Бог. Может быть — просто — так получилось. Но — закончи.

Я кивнул.

— Закончу.

В среду одиннадцатого марта вечером я сидел дома, собирал чемодан. Завтра — в шесть утра, поезд в Москву.

Чемодан — фибровый, тот же, что в декабре. Бельё, бритва, рубашки, свитер, тёплые носки от Нины Васильевны (новые, она связала за зиму). Пироги от Вали — она напекла отдельно. Книгу — тонкая, от Бобы, для дороги.

Папку Митрича — я брал с собой. В кожаной обложке, среди бумаг. Тетрадь под матрасом — оставил.

Иконку — Нина Васильевна напомнила. Я её положил в чемодан, в платке.

— Алёша, — сказала она, увидев. — Снова через Москву?

— Снова.

— Не задерживайся там. Нехороший город.

— Не задержусь.

— Возвращайся в Краснозаводск. Это — твой дом.

— Знаю.

В одиннадцать вечера я лёг. Заснул не сразу.

Москва. Стрельцов. Архив. Воронов А. М. — мой предшественник, мой двойник, моё тело.

Завтра — еду к нему домой. К человеку, который помнит его. Который видел его лицо. Который, возможно, — последний живой свидетель его жизни до смерти.

Я закрыл глаза. Снилось — длинный коридор, в конце которого стоит молодой парень с серьёзным лицом. Высокий, худой, в очках. Он смотрит на меня — и я смотрю на него.

Я проснулся в четыре. До поезда — два часа.

Глава 14

В воскресенье шестнадцатого марта я был на дежурстве.

Воскресенья раз в месяц — старший по отделу остаётся, дежурный даёт ему сводку, операция в случае чего. В тот день досталось мне. Утром я приехал в семь, занял место Нечаева, разобрал бумаги. Тишина — воскресенье, хорошие люди дома.

В девять — звонок дежурного.

— Воронов, ДТП на трассе. Семнадцатый километр, пьяный водитель, столкновение с инспектором ГАИ. Пострадавший — инспектор. Везут в районную больницу.

— Инспектор живой?

— Жив. С травмами. Машина — всмятку, виновник в милицию доставлен, наркоманский ли пьян — проверяем.

— Поеду на место. Кто свободен?

— Петрухин вчера приехал из выезда, дома сегодня. Из дежурки могу одного с тобой отправить — Демин, постовой.

— Хорошо.

В девять тридцать мы выехали — я и Демин — на «уазике». За рулём — водитель отдела, Петя, молодой парень лет двадцати трёх. Не Петрухин — другой Петя.

Дорога к семнадцатому километру — обычная, через старый посёлок Заречный, потом — поле, потом — выход на трассу. К десяти были на месте.

Авария — серьёзная. Жигули виновника съехали в кювет, перевёрнуты на крышу. Машина инспектора — служебный «Москвич» — на обочине, с разбитым передом. Стекло вдребезги, водительская дверь открыта.

Инспектора уже увезли скорой. Местные — два инспектора ГАИ из соседнего поста — стояли у машин, делали разметку. Виновник — водитель Жигулей — сидел в их машине, в наручниках. Лицо в крови, но в сознании.

Я подошёл, представился. Инспекторы кивнули.

— Что есть?

— Пьян как сапожник. Дыхнул на меня — я чуть не упал. Норма превышена в три-четыре раза, могу спорить. Машина у него — без техосмотра, тормоза слабые. Ехал, видно, по встречной — куда-то в Заречный к собутыльникам.

— Инспектор как?

— Перелом ноги, сотрясение. Скорая увезла к одиннадцати, сказали — будет жить. Жена — едет.

— Документы виновника?

— Вот.

Я взял. Назаров Иван Степанович, тридцать восемь лет, водитель совхозной техники, в нашем городе на учёте уже за пьянство. Знакомая история.

Я оформил вспомогательный протокол, помог инспекторам. К двум часам всё было закончено. Виновника увезли в местный отдел, мы с Демин поехали обратно в Краснозаводск.

К четырём мы были на полпути. Серое небо. Снег уже сходил — по обочинам тёмная земля, в полях ещё лежал, но мокрый, тяжёлый. Дорога — двухполосная, асфальт с выбоинами, узкая.

Петя за рулём — спокойный водитель, без лихачества. Демин рядом со мной на заднем сиденье, дремал.

Я смотрел в окно. Думал о всём — о Лидии, о письме Алёши, о Зимине, о Нине Васильевне. Мысли шли медленно, переплетаясь.

Мы ехали по