Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Я молчал.

— Не объясняй, — сказал он. — Я просто говорю.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

— Иди оформляй документы. И — береги себя в Ростове. У тех людей длинные руки.

— Знаю.

В прокуратуре я был у Ирины в час. Она была в кабинете, заканчивала текст поручения.

— Ещё пять минут.

— Жду.

Я сел напротив. Смотрел, как она работает. Сосредоточенная, с очками на носу — в кабинете она их надевала, я уже знал.

Закончила. Подписала. Поставила печать. Положила лист передо мной.

«Поручение помощника прокурора Краснозаводского района Савельевой И. В. о проведении допроса Лапшина П. И. в качестве свидетеля по уголовному делу…»

— Готово.

— Спасибо.

Она сняла очки. Посмотрела на меня.

— Алексей.

— Что?

— Это последняя крупная командировка перед закрытием дел?

— Перед закрытием по этой части — да. Возвращаюсь, объединяем материалы, передаём в суд по Громову, направляем по Воронову А. М. в Москву.

— И — после?

— После — решаем, что делать с Терентьевым. И со всем остальным.

— Это — долго.

— Знаю.

Она помолчала. Потом сказала:

— У меня есть мысль.

— Какая?

— Когда вернёшься — давай переедем.

Я посмотрел на неё.

— Куда?

— Не знаю. У меня — однокомнатная, у тебя — комната в коммуналке. Если жить вместе — нужно решать. Я думаю — у меня. Тебе можно перевозить вещи. Или — поменять обе на двухкомнатную, но это полгода ждать.

Я смотрел на неё. Долго.

— Ты этого хочешь?

— Хочу.

— А Нина Васильевна?

Она задумалась.

— Я спрашивала себя — как. Думаю — оставаться её другом. Заходить часто. Помогать. Она — не мать тебе и не моя. Но — она наш человек. Я её не оставляю.

— Я тоже не оставляю.

— Знаю.

Я подумал. Сказал:

— Когда вернусь — обсудим серьёзно. Сейчас — мне голову заняло другое.

— Понимаю.

Она встала, обошла стол, поцеловала меня в макушку.

— Возвращайся.

— Вернусь.

В четверг двадцать шестого марта в семь сорок я уехал.

Нина Васильевна проводила до коридора — не до вокзала. Дала пакет с пирогами.

— На дорогу.

— Спасибо.

— Лена просила передать — звонила вчера, я тебе не успела сказать утром. Говорит — рада была, что приезжала на восьмое марта. Хочет ещё в мае.

— Хорошо.

— И — Алёша.

— Что?

— Я тут думала. Если у вас с Ирой что-то решится — она хорошая. Я её приняла.

— Знаю.

— Если переедешь — я не обижусь. Понимаешь?

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— М?

— Не торопите меня.

— Не тороплю. Просто — говорю заранее. Чтобы ты знал.

— Знаю.

Она кивнула. Я взял чемодан, вышел.

На вокзале — Горелов проводил, как и в декабре. Молча. Перед посадкой — обнял.

— Аккуратно.

— Аккуратно.

Я зашёл в вагон. Поезд тронулся.

Двадцать восемь часов в дороге.

Купе на четверых — со мной были женщина с ребёнком лет восьми, едущие к бабушке в Воронеж, и пожилой мужчина, ехавший до Ростова. Я смотрел в окно. Спал. Ел пироги Нины Васильевны.

Пожилой попутчик — Иван Степанович, как он представился — оказался разговорчивым. Военный пенсионер, бывший танкист, потом инженер на ростовском заводе. Сейчас — на пенсии, ездил в Москву к сыну.

Он рассказывал — про войну, про Курскую дугу, про послевоенные годы в Ростове. Я слушал. Это был — мой обычный приём в дороге: молчать, давать другому говорить. В дальних поездах люди раскрываются.

В пятницу утром — Ростов. Семушкин встретил на платформе. Высокий, плечистый, лет сорока с лишним. Кивнул, протянул руку.

— Воронов? Юра меня предупредил — будешь.

— Воронов. Спасибо за помощь.

— Не за что. Поедем сразу или передохнёшь?

— Сразу. Поезд назад в воскресенье в полночь, у меня всего два дня.

— Тогда сейчас — к Лапшину.

Лапшин работал охранником в строительном тресте — на стройке нового микрорайона на южной окраине Ростова. Сторожка — деревянная, тёплая, у въезда на территорию. Он сидел внутри один, на стуле, в форменной куртке.

Когда мы вошли с Семушкиным — он поднял голову. Лицо изможденное, морщинистое, с серой щетиной. Глаза — выцветшие, но внимательные. Лет шестидесяти, по картотеке. Выглядел старше.

Семушкин представил меня.

— Воронов. Краснозаводск.

Лапшин смотрел на меня долго. Потом — медленно встал, протянул руку.

— Жду тебя пятый год.

Я пожал руку. Сел напротив на свободный стул.

— Семушкин, — сказал Лапшин. — Можешь нас оставить? Я с ним поговорю один.

— Я в машине, — сказал Семушкин. — Через час вернусь, оформим протокол.

— Хорошо.

Он вышел. Мы остались в сторожке.

Лапшин поставил чайник на электроплитку. Достал из тумбочки две жестяные кружки, заварку в банке.

— Чай или что?

— Чай.

Он сел напротив. Долго не говорил. Потом — посмотрел на меня.

— Ты — Воронов. Это — фамилия.

— Что значит — фамилия?

— У меня в семьдесят четвёртом был — другой Воронов. Молодой парень, чертёжник с завода Савченко. Я его помню — потому что знал Ильина, он у него работал. Парень уехал в Москву в семьдесят втором. Через два с половиной года — я узнал, что он погиб. Несчастный случай. Как Потапов.

Я смотрел на него.

— Алексей Михайлович. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения.

— Да. — Лапшин кивнул. — Помнишь?

— Помню.

Он смотрел на меня. Долго.

— Ты — однофамилец?

Я подумал. Сказал:

— Не однофамилец. Длинная история, которую я не объясняю никому.

— Хорошо. Не спрашиваю.

Он налил чай. Подвинул мне.

— Воронов. Я скажу тебе всё, что знаю. Без протокола — сейчас, тебе. Потом — в протокол, перед Семушкиным, по упрощённой версии. Это так?

— Так.

— Слушай.

— В семьдесят четвёртом я был старшим опером в Краснозаводском управлении. Двадцать четыре года я отработал — полностью на оперативной. Пришёл в милицию в пятидесятом, после армии. Знал всех, меня знали все. Хороший был опер. Не хочу хвастаться, но — настоящий.

— Я слышал.

— В ноябре семьдесят четвёртого нашли тело Потапова в лесу. Я выехал на место. Сразу понял — это не несчастный случай. Ружьё без номера. Травмы — не от падения, не от выстрела, который случился позже. Тело пролежало