Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Значит, удушение?

— Удушение. Потом — выстрел в грудь, чтобы сымитировать самоубийство или несчастный охотничий случай. Грубо сделано, но — для семьдесят четвёртого годилось. Тогда не было такой экспертизы, как сейчас.

— И вы это написали?

— Хотел писать. Начал — описание странгуляционной борозды. Через два дня — меня вызвал тогдашний прокурор района, Иванов. Сказал: «Лапшин, сядь. Дело Потапова — закрываем как несчастный случай. Указание сверху. Не лезь».

— Сверху — кто?

— Иванов сказал — «из области, по партийной линии». Я понял — речь идёт о большом человеке. Тогда это значило, что или из обкома, или из ЦК.

— Терентьев?

— Имени тогда я не знал. Узнал потом — позже, когда уже был в Ростове. Один человек случайно при мне сказал в разговоре — Терентьев из ЦК курирует это дело. Стало понятно.

Я кивнул.

— Дальше.

— Я подписал акт о закрытии. Стер свои первоначальные записи — просто переписал протокол, без странгуляционной борозды. Сказал — «травмы от падения и выстрела совместимы с несчастным случаем». Это было — ложь. Но я подписал.

— Почему?

Лапшин молчал. Долго.

— Потому что у меня тогда были жена, сын, дочь. Сын в институте — Бауманка, медный медалист. Дочь — в школе, шестой класс. Жена — болела почками, не работала. Я — единственный кормилец. Если бы я отказался — меня бы сняли в неделю. Кто-то другой подписал бы то же самое — а я был бы без работы, без пенсии, без перспектив. Дети бы остались без института, жена без лечения.

Он отпил чай.

— Это я себя оправдывал тогда. Сейчас — понимаю, что это было слабо. Но — тогда оправдывал.

— И что было дальше?

— Дальше — в семьдесят пятом, в марте — я узнал про Воронова Алексея в Москве. Несчастный случай, упал с высоты. Я тогда уже не разбирал по своей линии. Но — увидел в сводках, заметил фамилию. Он же работал у Ильина, я знал. Связь — почувствовал сразу. Понял: они вычищают всех, кто мог что-то знать через Ильина. После Потапова — Воронова. Через год — самого Ильина.

— Да.

— В семьдесят шестом, после смерти Ильина, ко мне домой пришёл человек. Пожилой, в гражданском. Не назвался. Сказал: «Лапшин, тебе пора уезжать. В этом городе тебе не жить». Не угрожал — спокойно. Сказал: «Не ради тебя — ради твоей семьи. Уезжай, забудь, переходи в другую систему. Иначе — мы тебя помним».

— Кто пришёл?

— Не знаю. Не показал документов. Голос не запомнил, лица — тоже, был в шапке и в очках. Уверен — это от Ставровского или от Терентьева. Решили зачистить. Я подал заявление об увольнении на следующий день. Через две недели — уехал в Ростов, у меня здесь была сестра жены.

— И с тех пор?

— С тех пор — охрана. В милицию не возвращался. Боялся — что найдут снова. Жена не выдержала, ушла в семьдесят восьмом — не из-за этого, у нас и до того не ладилось, но это добавило. Сын окончил Бауманку, работает в Москве, на «почтовом ящике». С отцом не общается — не одобрил мою историю с увольнением, считал, что я — испугался зря, надо было держаться. Дочь — вышла замуж, в Краснодаре, с детьми. Звонит на праздники.

— И вы — один?

— Один.

Молчали.

— Лапшин.

— Что?

— Зачем сейчас говорить?

Он смотрел на меня. Долго.

— Воронов. Мне шестьдесят. Я не хочу умирать с этим. Я знал — что-то делается, но я закрыл. Я подписал ложь. Я уехал. Я молчал двадцать с лишним лет. Если можно сейчас — сказать правду, помочь поднять дело — я помогу. Не для себя — для них. Для Потапова, для Воронова, для Ильина.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он отпил чай. — И — есть у меня кое-что. Не для протокола, тебе.

— Что?

Он встал, подошёл к шкафу. Открыл, достал из задней стенки старую тетрадь — обычную школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой.

Положил на стол.

— Это — мой дневник. Я его вёл всю карьеру. С пятидесятого по семьдесят шестой. Запись каждого дня — кратко, в одну-две строчки. Что было, кого допрашивал, что подозревал.

Я смотрел на тетрадь.

— Записи о деле Потапова — есть?

— Есть. Подробные. Что мне говорил Иванов, кого я подозревал, что я первоначально написал в протоколе и что меня заставили исправить.

— Лапшин.

— Что?

— Это — материал.

— Знаю. Поэтому — даю. Возьми. Только — в копию. Оригинал я сохраню себе. В копии — никаких исправлений, всё как есть.

Я кивнул.

— Перепишу или сделаю фотокопию. У меня есть выход на технику.

— Как удобно.

— Спасибо.

Семушкин вернулся через полтора часа. Мы оформили официальный допрос — упрощённую версию того, что Лапшин рассказал мне. Без дневника. Без имени Терентьева — но с описанием давления «сверху», без личностей.

Лапшин подписал. Семушкин заверил. Я взял копию протокола.

— Ну, — сказал Семушкин. — Что-то ещё?

— Дневник переписать. У вас в Управлении есть фотокопировальная машина?

— Есть. Пойдём.

Мы поехали в Ростовское управление. Сделали фотокопии — все страницы дневника, пятьдесят три листа за двадцать шесть лет работы. Это заняло два часа.

К пяти всё было готово. Я отдал Лапшину оригинал.

— Берегите. Это — ваше.

— Берегу.

Я попрощался. Лапшин на прощанье сказал:

— Воронов.

— Да?

— Если что — пишите. Адрес знаешь от Семушкина. Я готов поехать в Краснозаводск, если будет суд по этому делу.

— Спасибо.

— И — Воронов.

— Да?

— Береги себя. Они помнят. Они длинные.

— Знаю.

Я ушёл.

В субботу я провёл день в Ростове. С Семушкиным — он показал мне город, мы ужинали в чёбурочной, разговаривали о работе. Он был — на десять лет старше меня, опытный, но без выгорания. Хороший человек.

— Воронов.

— Что?

— Я твоё дело — слышал в общих чертах через Юру. Большое.

— Большое.

— Если будет нужна помощь по линии Ростова — я с тобой.

— Спасибо, Семушкин.

— Не за что. Юрий — мой друг. Ты — теперь тоже.

В воскресенье в восемь утра я выехал