Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Он помолчал.

— Алёша. Ты — мне не благодаришь. Ты — мне как младший брат, которого у меня не было. Это нормально, что я тебя поддерживаю. Это — не помощь, это — норма.

Я кивнул.

— И тебе спасибо.

— За что?

— За то, что — ты честный. Я с честным человеком сижу, рыбачу, говорю. В нашей работе это — редкость.

Я молчал.

Долго сидели. Пили чай. Разговор шёл о другом — про Аню, про Мишку, который во второй четверти получил трояк по математике, про Таньку с её любовью к зверюшкам.

К десяти стемнело. Холодало. Мы собрали удочки, поехали обратно.

В машине — на полпути — Горелов сказал:

— Алёша.

— Что?

— Ты теперь здесь надолго?

Я подумал. Сказал — то, что и Нине Васильевне:

— Здесь.

— Хорошо.

Это было — всё, что он спросил.

В пятницу четвёртого апреля было первое тёплое утро.

Я проснулся в семь — открыл окно, и впервые за зиму воздух был — не зимний. Не мороз, не сырость, не ветер. Просто — воздух. Свежий, лёгкий, с запахом тающего снега и пробуждающейся земли.

Я стоял у окна минуту, дышал. Потом — оделся. Пиджак вместо пальто. Шапку не стал брать.

На кухне Нина Васильевна — тоже без обычного шерстяного платка, в лёгкой кофте.

— Алёша, тепло.

— Тепло.

— Через две недели — высажу на огород.

— У вас огород?

— Маленький, у Лены подруги в Заречной. Мы вместе работаем. Помидоры, огурцы, кабачки. Зимой — варенье и соленья.

— Я не знал.

— Узнаёшь по сезону. Я тебе банки буду давать — закрылками не пачкаюсь, для вас с Ирой.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Иди, опоздаешь.

Я пошёл. По улице — лужи, грязь, тающий снег по краям. Воробьи орали на проводах. Дети играли во дворах — впервые за зиму без курток. Дворники сметали мусор, накопившийся под снегом.

Город просыпался к весне.

В отделе — на планёрке Нечаев был доволен.

— Квартал закрыли с перевыполнением. Преступность по показателям — снижение на двенадцать процентов. По крупным — раскрытие сто процентов: Кравцова, Громов, Заречные угоны, мелкое. По мелким — раскрытие шестьдесят восемь, выше нормы.

Петрухин кивнул.

— Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.

— Олимпиада в Москве — летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но — да, хорошо.

После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.

В пятницу днём пришла телеграмма.

От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.

«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».

Я положил телеграмму в папку. Это была — её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил — согласна ли она с этим.

Она согласилась.

Это закрывало одну из последних висящих линий.

В пятницу вечером я был у Ирины.

Мы поужинали — простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом — в комнате.

— Ира.

— М?

— Ты предлагала переехать.

Она посмотрела на меня.

— Предлагала.

— Я подумал.

— Слушаю.

— Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы — может, через месяц, через два. Без спешки.

Она кивнула. Не улыбалась — просто внимательно.

— А Нина Васильевна?

— Я с ней говорил. Она — приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь — она не обидится.

— Хорошо.

— Ира.

— Что?

— Я хочу — чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы — это была наша жизнь.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— И я хочу.

Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто — тёплый ночной воздух заходил.

— Алексей.

— Что?

— Завтра ты с Зиминым.

— Завтра.

— Что ты ему скажешь?

— Не знаю до конца. Думаю — слушать буду больше, чем говорить.

— Это правильно.

— И — отдам ему копию материалов. Это страховка.

— Я знаю.

Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так — долго.

В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.

«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»

Куйбышева, 24. Это был — старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет — но — Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.

Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно — он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.

Я положил записку в портфель.

В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду — помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.

Я помогал — пересыпал землю из мешка, она сажала семена.

— Алёша.

— Что?

— Ты завтра — куда-то идёшь?

Я посмотрел на неё.

— Иду.

— К человеку?

— К человеку.

— Серьёзный?

— Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.

Она замерла. Посмотрела на меня.

— Юрий?

— Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.

— Где он?

— В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.

Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.

— Расскажи.

Я рассказал. Не всё — но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас — встречаемся.

Она слушала. Потом сказала:

— Алёша.

— Что?

— Когда ты его увидишь — передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи — я помню. И — благодарна.

— Передам.

— И — спроси.

— Что?

— Жив ли он? То есть — он жив, конечно. Но — как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.

— Спрошу.

Она кивнула. Помолчала.

— Алёша.

— Что?

— У тебя завтра — большой день.

— Большой.

— Я буду здесь. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь.