Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

две двери. Кухня — стол, четыре стула, плита, окно во двор. Никакой роскоши, никакой бедности. Простая мебель советского качества — шкаф пятидесятых годов, старый холодильник «ЗИЛ».

Не его постоянное жильё, я понял сразу. Слишком безличное. Никаких фотографий, никаких книг на полках, никаких пометок в кухне. Конспиративная квартира — но без кавычек, обыденная, рабочая.

— Снимай куртку.

Я снял. Повесил. Зимин взял мой портфель — оценил вес — поставил на пол у двери.

— Чай?

— Чай.

Он включил электрический чайник. Достал две кружки — простые белые. Заварку из жестяной банки. Сахар.

Сели за кухонный стол. Я — у окна, он — напротив.

Молчали минуту, пока чайник закипал.

— Алексей Михайлович.

— Юрий… — я остановился. — Извините. Не знаю отчества.

— Алексеевич.

— Юрий Алексеевич.

Он улыбнулся уголком рта.

— По разговору с Ниной — она мне говорила Юрой, без отчества. Можно так.

— Юра.

— Алёша.

Это был — короткий, почти бытовой обмен. Между нами повисла секунда — я не сразу понял, что произошло. Он назвал меня Алёшей. Не Алексеем, не Воронов, не товарищ. Алёшей. Так звала меня Нина Васильевна. Так Лидия звала Воронова А. М. Это было — простое, без церемонии.

И — он не назвался полным именем. «Юра». Так его звала Нина пятнадцать лет назад. Так — он позволил мне сейчас. Это значило — мы не на работе, не в системе. Здесь, на этой кухне, мы — два человека.

— Юра, — сказал я. — Привет вам передаёт Нина Афанасьевна.

Он замер. Положил чайник на стол. Посмотрел в окно. Долго.

— Нина.

— Да.

— Как она?

— Здоровая. Сильная. Живёт одна, в коммуналке. Работает — в школе.

— В школе?

— Учительница начальных классов.

Он кивнул.

— Помню. Она тогда — в шестьдесят втором — была учительницей. Молодая, тридцать с чем-то.

— Сейчас — за семьдесят. Но — выглядит лет на десять моложе.

— У неё всегда так было.

Он отпил чай. Помолчал.

— Когда Петя умер?

— В шестьдесят четвёртом.

— Я слышал — через знакомого. Я тогда — уже не в Краснозаводске был. Уехал в шестьдесят третьем.

— Куда?

— В Москву. По переводу — мне предложили после того, как с Петиного дела меня сняли. Не на повышение — на нейтральную должность в архивах. Я согласился — это был выход. Через два года — друг помог перейти в КГБ, через знакомого. Не на оперативную — на аналитическую. Так и пошло.

— И с тех пор — там?

— Там. В разных отделах. Сейчас — формально в одном, фактически — между несколькими. Не объясню подробно.

— Понимаю.

Молчали.

— Алёша. — Он посмотрел на меня. — Передай ей в ответ. Что я её помню. Что я ей благодарен — за то, что она тогда не бросила Петю в его последний год. Это много значило, мне виделось со стороны.

— Передам.

— И — ещё одно. Скажи, что я живой.

— Скажу.

— Это всё.

Он встал, достал из шкафа пачку сигарет. «Прима», простые. Закурил.

— Не возражаешь?

— Нет.

Он сел. Курил.

— Алёша. Я тебя уже семь месяцев наблюдаю. Не шпионю — следы оставляешь сам. Громов — раз. Ленинград — два. Возвращение — три. Сейчас — четыре. Ты — методичный. Не нервный. Не торопишься. И — у тебя совесть, которая в нашей работе бывает редкостью.

— Спасибо.

— Не благодари. Я констатирую.

Он стряхнул пепел.

— Я тебя выбрал ещё в августе.

— Когда?

— Когда ты пришёл к Митричу первый раз. Митрич мне написал в сентябре — «приехал молодой опер, не наш типаж». Я попросил — наблюдай, но не вмешивайся. Он наблюдал. Когда ты копал Громова — я понимал, что ты дойдёшь до Потапова. Я к тому времени уже ждал кого-то такого — десять лет. Ты — пришёл сам, без моих усилий.

— А вырезка в финале лета?

— Это — был сигнал. Что я знаю про тебя. И — что я знаю про Воронова Алексея Михайловича. Я не давал тебе подсказку — я давал понять, что я с тобой. Хотел — посмотреть, как ты её прочтёшь.

— И как я прочёл?

— Правильно. Ты не запаниковал. Спрятал тетрадь. Продолжал работать. Не вышел на меня сразу — ждал. Это было — то, что я хотел увидеть.

Я смотрел на него.

— Юра.

— Что?

— Зачем вы это всё делаете?

Он долго молчал.

— Долгий ответ или короткий?

— Долгий.

Он вздохнул. Положил сигарету. Сложил руки на столе.

— В шестьдесят втором я был молодой следователь, двадцать восемь лет, второй год на должности. Мне поручили помочь Пете по делу против Терентьева. Не вести — Петя вёл сам, я был как помощник. Сбор материалов, оформление, протоколы. Я делал, как сказано. Видел документы, имена, детали. Знал — что это серьёзное.

— И?

— Когда сверху позвонили — Пете сказали закрыть. Он — отказался. Меня — попросили его уговорить. Через личный разговор. Я — пытался. Сказал ему: «Пётр Сергеевич, давайте отступим, найдём компромисс». Он мне сказал тогда: «Юра, ты молодой. Не понимаешь. Если я отступлю — никогда не смогу смотреть в зеркало. Это не про карьеру — это про меня самого».

— И вы?

— Я не понял тогда. Согласился — сказал ему: «Я с вами». Не потому что разделял до конца — а потому что было стыдно отступить, когда он не отступал. Молодой романтизм. Через три месяца — Пете сняли. Меня — задвинули. Через год Петя умер. Я тогда узнал — что значит «не смотреть в зеркало». Я смотрел в зеркало — и видел молодого карьериста, который выжил, а старший товарищ погиб.

Он закурил снова.

— Это — стало моей тенью на следующие десятилетия. Я перешёл в КГБ — там меня приняли, я был полезен. Я сделал карьеру — нормальную, не блестящую. Но — у меня в голове был всё это время Петя. И — Терентьев, который остался на свободе, продолжил карьеру, ушёл в Москву, поднялся.

— И вы стали копать.

— Не сразу. Первые лет пять-шесть — просто работал. Притирался к системе. Понимал, как она устроена изнутри. К семидесятому году — увидел, что Терентьев уже большой. Узнавал про него постепенно — связи, выдвиженцы, дела.