Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Она вернулась к рассаде. Я смотрел, как она ровно, методично сажает семена. Каждый — в свою лунку. Каждый — на своё место.

Это было — хорошее зрелище для предвечерней субботы.

Вечером в субботу мы с Ириной гуляли по набережной.

Шли молча. Снег по краям дорожек ещё лежал, но тонко. На реке — вода. Холодно, но без мороза. Шли долго — от моста через Воронку до самого её устья и обратно.

Ирина — в пальто, в шапке. Я — в куртке, без шапки. Держались за руки.

— Ира.

— Что?

— Завтра — буду с Зиминым.

— Знаю.

— Возможно — я расскажу ему больше, чем ты знаешь. О себе.

Она посмотрела на меня.

— О себе?

— Да.

— Я — могу не понимать, что значит «больше», — сказала она спокойно. — Это — правильно. У тебя есть вещи, которые ты можешь сказать только некоторым. Я — одна из них, но не единственная. Зимин — ещё одна.

— Да.

— Это — не обижает меня.

— Спасибо.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Когда вернёшься от него — придёшь ко мне?

— Приду.

— Не обязательно сразу. Может, через день, через два — когда переваришь. Просто — приходи.

— Приду.

Она остановилась, повернулась ко мне. Мы стояли у парапета, лёд ниже нас уже сошёл, вода тёмная, текла. Воробьи где-то у моста переговаривались, заходящие весенние сумерки.

— Алексей. Я хочу одно сказать.

— Что?

— То, что я говорила в больнице. Я тебя — не отдам. Никаким Зиминым, никакими делам. Ты — мой. Если будешь идти куда-то — я с тобой. Если не возьмёшь — пойду рядом, отдельно. Это — простое.

Я смотрел на неё.

— Ира.

— Не отвечай. Просто — слышишь.

— Слышу.

Она поцеловала меня — спокойно, не торопясь. Потом — мы пошли дальше.

К дому проводил её. У подъезда обнял. Долго.

— Завтра.

— Завтра.

Она ушла. Я пошёл к себе.

В коммуналке Нина Васильевна оставила мне ужин на кухне — суп, котлету, хлеб. Сама уже спала. Я поужинал тихо, помыл посуду, пошёл в свою комнату.

На столе — портфель с папкой. В тетради под матрасом — оригиналы того, что я ношу с собой в копиях.

Я сел за стол. Открыл тетрадь. Достал оригинал письма Воронова А. М. — то, которое мне дала Лидия. Я её попросил дать оригинал, у неё остались мои фотокопии. Лидия согласилась — «пусть будет у вас, кто-то должен хранить».

Я смотрел на письмо. Знакомый почерк — тот, который, в каком-то странном смысле, мог быть моим. Если бы я родился Вороновым А. М. в 1953 году — я бы писал так? Или иначе?

'Лида.

Прости, что давно не писал…'

Я перечитал в третий раз. Голос Алёши — серьёзный, тревожный, осторожный, но не паникующий. Двадцати двух лет. Только что нашёл что-то страшное на заводе. Думает — обратиться куда надо.

Через четыре дня — его не стало.

Я положил письмо обратно в тетрадь. Закрыл матрас.

Лёг.

В голове крутилось — Зимин, Нина Васильевна и её привет, Терентьев, Алёша и его последнее письмо, Ирина и её «не отдам».

Завтра — большой день.

Я закрыл глаза.

Заснул.

Глава 17

В воскресенье шестого апреля я проснулся в семь.

За окном было светло — солнце пробивалось через занавеску. Я лежал минуту, не двигаясь. Потом — встал, оделся. Свитер, брюки, не форма. Сегодня — не служебный день.

На кухне Нина Васильевна уже была. В лёгком халате, с чашкой чая. Она приготовила завтрак — чай, хлеб, масло, варенье. Овсяная каша на плите.

— Алёша.

— Доброе утро.

— Поешь.

Я сел. Она положила передо мной тарелку с кашей. Я ел медленно. Она пила чай.

Молчали.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Привет передам.

— Знаю.

Она долго смотрела в свою чашку.

— Алёша.

— Да?

— Я не буду спрашивать, что он скажет. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь. Если не захочешь — не надо.

— Расскажу.

— Сейчас — иди.

Я доел. Допил чай. Встал, надел ботинки в коридоре, взял портфель. Папка с копией материалов — на дне. Тяжёлая, плотная. Я её ощущал.

— Нина Васильевна.

Она вышла на коридор. Стояла у двери своей комнаты.

— Иди, иди. Не задерживай.

Я кивнул. Вышел.

На улице было тепло. Солнечно. Воробьи орали в кустах. Тающий снег пах землёй — тот самый запах апрельского пробуждения, который я помнил из детства, из своей жизни далеко отсюда.

Я шёл пешком — Куйбышева, 24, было в центре, минут двадцать от дома. Через дворы, через парк. По лужам, аккуратно.

Думал о Зимине. О том, что я ему скажу. О том, что он мне скажет. О том, что — нас связывает.

Связь была — длинная. С августа прошлого года, когда я вошёл в Краснозаводск чужим, а Зимин уже знал обо мне. С финального конверта в томе один — вырезка про Воронова А. М. в семьдесят пятом. С Бобы, который меня встречал в Ленинграде. С Афгана, который мы оба знали как наступающее. С Терентьева, против которого мы оба работали.

Семнадцать лет он копал. Я — с прошлого августа. Семь месяцев против семнадцати лет.

И — связь через Нину Васильевну. Через её мужа Петра, которого я не знал. Через Алёшу, в чьём теле я живу.

К одиннадцати я был у дома 24 на Куйбышева.

Старый трёхэтажный дом, дореволюционной постройки. Каменный, с лепниной. Парадная — деревянная дверь с латунным звонком. Я зашёл — лестница, скрипучие ступени, запах кошек и ремонта. Поднялся на второй этаж. Квартира семь — последняя в коридоре.

Звонок один длинный, два коротких. Один.

Я нажал.

Через пару секунд — звук замка. Дверь открылась.

Передо мной стоял Зимин.

Тот же, что в январе на набережной. Среднего роста. Очки в тонкой металлической оправе. Лет сорока пяти, может, пятидесяти. Серые волосы у висков. Лицо — обычное, ничем не приметное. Сейчас я видел его при нормальном свете, не в темноте у моста — лучше различал черты. Морщины у глаз. Усталое лицо. Спокойное.

В свитере, без пиджака. В тапочках.

— Воронов, — сказал он. — Заходи.

Я зашёл.

Квартира была маленькая — двухкомнатная, обыкновенная. Прихожая с вешалкой, кухня в три квадратных метра, дальше коридор и