Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Хорошо.

Он встал.

— Я пошёл. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он вышел.

Во вторник двенадцатого утром Нина Васильевна постучала в мою дверь. Это было — редкость. Обычно мы пересекались на кухне.

— Заходите.

Она зашла. Постояла у двери. Я сел за стол, она — на кровать.

— Алёша.

— Да?

— Геннадий мне сказал — спасибо тебе. Я не спрашиваю за что. Просто — молодец.

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— М?

— Это — нарушение. Я закрыл глаза на одно. Если бы Горелов узнал прямо — он бы мог взять с меня объяснительную.

— Я не спрашиваю — что и как. Я знаю — ты сделал правильно. Это видно по Пашке — он другой стал. Это видно по Геннадию — он не пьёт. Это — твоё. Молодец.

Она встала.

— Иди работай. Не опаздывай.

Она вышла.

Я сидел за столом. Достал папку из тетради под матрасом. Положил на стол.

Воронов А. М. Девятнадцать лет. Завод Орджоникидзе. Удушен. Подменили протокол.

Я закрыл папку, спрятал обратно.

Жизнь в Краснозаводске продолжалась. Одно дело — закрыто, другое — впереди. Пашка спасён. Геннадий держится. Нина Васильевна — рядом. Ирина — со мной. Горелов — в команде. Нечаев — мягко прикрывает. Хорь — на станции. Валя — с письмами. Митрич — со своими каналами.

И — папка под матрасом. С протоколом вскрытия человека, в чьём теле я живу.

Я надел пальто, шапку, сапоги. Вышел на улицу.

Февральский мороз — двадцать. Снег под ногами скрипит. До отдела — пешком, двадцать минут.

Я шёл — в ритме, который стал привычным.

Мой город. Моя жизнь. Чужая, неожиданная — но уже моя.

Глава 13

В среду тринадцатого февраля я пошёл к Митричу.

С утра. Ещё до отдела. Папку — в портфеле, под рукой. Я держал её при себе с того дня, как получил, не выпускал из коммуналки только под матрас. Сейчас — взял с собой.

Митрич сидел в каморке во дворе ЖЭКа. Топил печку. Один. Когда я вошёл — поднял голову, не удивился. Он, видимо, ждал.

— Воронов.

— Митрич.

Я снял пальто, сел на табуретку. Он налил чай — мне и себе. Молча. Потом поставил кружку, посмотрел.

— Получил папку?

— Получил.

— Прочитал?

— Прочитал.

— И?

Я смотрел на него. Взвешивал.

— Митрич. Откуда?

Он отпил чай. Помолчал.

— У меня — старый товарищ в Москве. Стрельцов Семён Андреевич. Мы с ним служили вместе после войны, в МУРе. Я в Москве проработал с сорок седьмого по шестьдесят третий — помощником опера, потом опером. Потом перевёлся сюда — мать болела, надо было ближе. С Семёном — связь не потерял. Письмами, иногда звонками.

— Он сейчас в МУРе?

— На пенсии. С семьдесят пятого. Но — после пенсии работал в архиве МУРа сторожем-смотрителем. Лет пять. Сейчас уж не работает — здоровье. Но архив — знает наизусть.

— Дело Воронова Алексея Михайловича — он помнит?

— Помнит. Сам мне сказал — когда я ему написал в декабре, перед твоим возвращением.

— Декабре?

Митрич посмотрел на меня прямо.

— Алексей. Я тебе кое-что скажу — что не сказал раньше.

— Слушаю.

— Когда ты пришёл к нам в отдел в сентябре — приехал, как мне говорили, из Москвы — я тебя в первый же день увидел. На лестнице. Подумал — лицо знакомое. Не сразу — не сразу понял, где видел. А потом — через неделю, может, две — вспомнил. У меня дома, на старой полке, лежит фотография. С похорон. Я ездил в Москву в семьдесят пятом — мать у меня там умерла, не та, родная мать. Тётка, которая меня вырастила после войны. На похоронах — был молодой человек. Дальний родственник Семёна, через какие-то связи. Звали — Воронов Алексей. Я с ним поговорил коротко.

Я смотрел на него, не двигаясь.

— Это был — он. Тот, чья смерть в папке.

— Возможно. Я не уверен — это было давно, я плохо запомнил лицо. Но фамилия совпала. И — лет тогда ему было — около двадцати двух. Жил в Москве, работал на заводе. Как в твоей справке.

— Что вы с ним говорили?

— Ничего особенного. Я ему рассказал — что краснозаводский. Он сказал — «я тоже, оттуда родом». Сказал, что в Москву уехал в семьдесят третьем, до этого работал на заводе Савченко. У нас. В техническом отделе чертёжником.

Я замер.

— На заводе Савченко?

— Да.

— Под Ильиным?

— Не помню. Возможно. Он не уточнял. Я не запомнил.

Я смотрел на Митрича.

— Митрич.

— Что?

— Это — большое. Это — связь, прямая. Воронов А. М. — был краснозаводским. Работал на заводе «Красный металлург». Уехал в Москву. Через два года — убит.

— Я знаю. Я об этом думал последние месяцы.

— И — папку запросили вы у Стрельцова?

— Да. В декабре. Когда увидел тебя в форме, услышал, что ты Громова раскручиваешь, понял — ты в этом деле уже глубоко. Я подумал — нужно тебе знать. Не сразу — после Ленинграда. Когда вернёшься.

— Почему не сразу?

— Алексей. — Он отпил чай. — Я — старый. Я видел много. Если бы я тебе в сентябре подсунул папку — ты бы запутался. Тогда ты ещё не знал, во что ввязываешься. Сейчас — знаешь. Сейчас — папка ляжет туда, где ей место: в общую картину.

Я молчал.

— Митрич.

— Что?

— Вы понимаете, что эта папка значит для меня лично?

Он посмотрел на меня. Долго.

— Я не знаю, кто ты, Алексей. Когда я тебя увидел в сентябре — я подумал, что обознался. Похож, но не он. Но — потом — ты что-то слишком взрослый для опера, который только что закончил школу милиции. Ты — взрослый внутри. Я это вижу. Но — кто ты на самом деле, я не знаю. И — не спрашиваю.

— А если бы спросили?

— Я бы не получил ответ, который меня бы устроил. Поэтому — не спрашиваю. Я — на твоей стороне. Этого достаточно.

Я смотрел на него. В груди что-то сжалось — впервые за несколько месяцев. Митрич знал больше, чем кто-либо. И — молчал. И — помогал.

— Митрич. Спасибо.

—