Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Дом тридцать четыре — обычная деревянная пятистенка, с забором, с собакой во дворе. Я постучал.

Открыл крупный мужчина с обвисшим лицом. В свитере, в тапочках.

— Чего?

— Севастьянов? Угрозыск. Поговорить.

Он замер на секунду.

— Заходите.

Мы вошли. Жена его сидела на кухне — чистила картошку. Поглядела на нас, ничего не сказала.

В горнице сели за стол. Севастьянов — напротив, мы с Гореловым — рядом.

— Слушаю, — сказал он.

— Севастьянов, — Горелов начал без предисловий, — мы знаем, что вы скупщик. Что принимаете запчасти от пацанов с угнанных мотоциклов. Доказательства — собирали несколько недель. Сейчас — вопрос: пойдёте под статью один или сдадите тех, кто угоняет?

Он посмотрел на нас. Не возмутился, не отрицал. Подумал.

— Если сдам — мне что?

— Скупка — статья, но мы не открываем дело сегодня. Если сдадите — оставим скупку в стороне. Если не сдадите — берём по полному.

Он смотрел на стол. Долго.

— Жгут.

— Кто такой Жгут?

— Сорокин Андрей. Восемнадцать лет. Живёт на Береговой, шесть. С ним — четверо, все с одной улицы. Угоняют по очереди.

— Имена.

— Сорокин — главный. Костыль — это Костин Олег, ему семнадцать. Жбан — Жбанков Сергей, восемнадцать. Тимка — Тимохин Вася, шестнадцать. И ещё один новый — недавно прибился. Его не знаю. Молодой, лет шестнадцать. Запчасти приносят они вчетвером, новый — нет.

Я записывал. Внутри что-то замерло — «новый, лет шестнадцать». Пашка, сын Геннадия, — семнадцать. Он мог быть.

— Когда последний раз приходили?

— Вчера. Привезли двигатель и колёса — с того, четвёртого. Я заплатил.

— Деньги где?

— Уже разнесли. Спрятать не успели.

— Часто приходят?

— Раз в неделю в среднем. Зависит от того, как угнали.

Горелов кивнул.

— Севастьянов. С завтра — наблюдаем за вами и за ними. Если появятся — сообщите дежурному в отдел. Ваше слово — оставим скупку.

— Понятно.

— Подтвердите письменно?

Он подумал. Кивнул.

— Подтвержу.

Мы взяли его объяснительную — без давления, без угроз. Он подписал. Мы вышли.

На улице Горелов сказал:

— Новый, шестнадцать лет. Жалеешь, что я его взял?

— Не знаю.

— Думаешь — сын Геннадия?

Я посмотрел на него.

— Возможно.

— Тогда — ты с ним сам разберёшься. Я не лезу.

— Спасибо.

В субботу я думал о Пашке весь день. Видел его несколько раз — мельком, на лестнице, во дворе. Рослый, худой, с тёмной чёлкой, с угрюмым взглядом подростка. Я никогда не разговаривал с ним больше, чем «здравствуй».

Геннадий — да. С Геннадием я говорил часто, особенно с тех пор, как он перестал пить. Они начали восстанавливать отношения — Нина Васильевна об этом говорила. Каток, рыбалка вместе. Это было хрупко, новое.

Если Пашка в банде — это сломает всё. Геннадий снова сорвётся. Я знал — по своей жизни, по таким же случаям.

Вечером я вышел во двор. Пашка был там — сидел на скамейке у подъезда, курил. Зимой, без шапки.

Я подошёл.

— Привет.

Он поднял глаза. Кивнул.

— Холодно.

— Ничего.

Сидел молча. Я тоже сел рядом — на другой край скамейки.

— Курить вредно, — сказал я.

— Знаю.

Молчание.

— Пашка. Школу заканчиваешь?

— В мае.

— Что дальше?

— Не знаю.

— Отец говорит — техникум.

— Отец всё говорит. Мне не туда.

— А куда тебе?

Он посмотрел на меня. Угрюмо.

— Не знаю. Куда-то — не сюда.

— В армию?

— Может быть.

Он погасил папиросу о скамейку. Встал.

— Пойду.

— Пашка.

— Что?

Я смотрел на него. Хотел сказать что-то — но не нашёл слов. Просто:

— Береги себя.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

Ушёл в подъезд.

Я остался на скамейке. Сидел минуту.

Потом — пошёл к Геннадию.

Я постучал в его комнату. Геннадий открыл — в свитере, с книгой в руке. Удивился.

— Алёша?

— Можно поговорить?

— Заходи.

Комната у него была маленькая, проходная — он тут жил один с тех пор, как Тамара ушла лет пять назад. Кровать, шкаф, стол, две полки с книгами. Чисто, аккуратно.

Я сел на стул. Он — на кровать.

— Геннадий.

— Слушаю.

— Это — серьёзный разговор. И — может быть тяжёлый.

— Понимаю.

Я подумал, как сказать. Решил — прямо.

— У меня в работе сейчас — серия угонов мотоциклов в Заречном. Молодёжная банда. Один из информаторов сегодня сказал — у банды есть «новый», молодой парень, лет шестнадцати. Имя пока не названо. Я подумал — спросить вас.

Геннадий смотрел на меня. Лицо не двигалось.

— Пашка?

— Я не знаю. Возможно. Хочу узнать у вас.

Он закрыл глаза. Долго сидел так. Потом открыл.

— Алёша, — сказал он тихо. — Я думал, что ошибаюсь.

— В чём?

— В нём. Последние два месяца — он стал поздно приходить. Иногда — с деньгами в кармане. Я спрашивал — где? Он говорил — друг дал, на временно. Я не лез. Хотел — верить.

— И?

— Сейчас понимаю — нет. Это — банда. Я знаю эту компанию. Сорокин — Жгут — он у нас в подъезде вырос, я его знаю с детства. Плохой парень. Сидел уже. Если Пашка с ним — это вопрос времени, когда тоже сядет.

Я молчал. Геннадий смотрел в стену.

— Алёша. Я не пил полгода. Сейчас — хочется так, как никогда. Мне нужно — что-нибудь делать, иначе я сорвусь.

— Не срывайтесь.

— Алёша. Скажите мне — что делать.

Я подумал.

— Геннадий. Слушайте. У меня есть план.

— Слушаю.

— Завтра — я сам поговорю с Пашкой. Не как мент — как сосед. Узнаю — действительно ли он там. Если да — у меня будет один шанс его вытащить, до того как Горелов и я возьмём банду.

— Какой шанс?

— Я закрою глаза на один эпизод. Если Пашка завязывает — я его не оформляю. Это нарушение для меня. Но — если он завяжет, отойдёт от компании, не пойдёт с ними дальше — я закрою глаза. Один раз.

Геннадий смотрел на меня.

— Это — ваш риск.

— Мой риск.

— Вы — для нас?

— Для Пашки. Чтобы не сел в шестнадцать.

Геннадий молчал минуту. Потом кивнул.

— Спасибо, Алёша.

— Не