Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Алексей.

— Зашёл.

— Проходи.

Я прошёл. Снял пальто, сапоги. Она поставила чайник.

— Голодный?

— Не очень. У вас ужинал?

— Сама не ужинала. Сейчас — что-нибудь.

Я сел на кухне. Она доставала продукты. Я смотрел.

— Ира.

— М?

— Сторожева вчера избили. Тяжело. В больнице.

Она остановилась.

— Знаю. Юра по телефону мне сказал.

— Это они. Ставровский прислал.

— Я думала об этом весь день. Алексей — это будет на нас тоже. Раньше или позже.

— Да.

Она поставила сковородку. Посмотрела на меня.

— Я не отступлю. Уже сказала. Не повторяю.

— Знаю.

— Но — я хочу, чтобы ты знал: я готова. Если надавят — выдержу. Если попросят отступить — не отступлю. Если будут грозить лично — это уже моё личное, я отвечу.

— Ира.

— Что?

— Спасибо.

Она кивнула. Включила плиту.

Мы поели — простой ужин, картошка с яйцами, селёдка, чай. Сидели на кухне, говорили — про водителя Потапова, про новые имена, про работу. Она внимательно слушала, спрашивала, делала пометки.

К десяти посуда была убрана.

— Останешься? — спросила она.

Я подумал. Сказал то, что думал:

— Останусь — но не сегодня. Сегодня — я ещё не отошёл от Сторожева. Это не правильное время.

Она кивнула.

— В воскресенье?

— В воскресенье.

Я поцеловал её — в губы, коротко, без напора. Она ответила. Я ушёл.

На улице — мороз, минус двадцать. Я шёл домой, и в голове было тепло. Не от мороза — от того, что мы с ней оба понимали, чего ждём. И не торопились.

В среду и четверг — рутина. Архив, оформление протокола поездки в Заволжск, ждём ответ телефонной станции по запросу.

В пятницу пришёл ответ — из больницы. Сторожев в сознании. Просит видеть Воронова.

В пятницу вечером я был в больнице. Один — без Горелова, без Петрухина. Постовой пропустил. Жена сторожа сидела в коридоре, прижав платок к губам.

В палате я сел у его кровати. Он лежал — лицо с синяками, бледный, но смотрел.

— Воронов.

— Виктор.

— Пришли.

— Пришёл. Как самочувствие?

— Болит. Но — буду жить.

— Будете.

Он смотрел на меня. Долго.

— Я их видел. Перед тем как ударили.

— Кого?

— Троих. Один — высокий, светловолосый, без шапки несмотря на мороз. Кличка — слышал, как назвали — Чуня.

— Чёрнышев?

— Имени не знал. Кличка — да, слышал, как один сказал «Чуня, кончай его». Меня били втроём.

— Узнаете на фотографии?

— Узнаю.

Я записал. Завтра — попрошу Хоря добыть фотографию Чуни. Через своих, тихо.

— Виктор. Когда выпишут — мы вас отправим к сестре в Ярославль. Безопаснее.

— Согласен.

— До тех пор — охрана у двери.

— Видел.

— Жене скажете — никому ничего не рассказывать про вас. Ни друзьям, ни родственникам, никому. Даже что в Ярославль уезжаете — только когда уедете.

— Скажу.

Он помолчал.

— Воронов.

— Что?

— Я подумал, пока лежал. Если бы я с вами тогда не разговорился в пивной — меня бы это всё равно настигло. Чуня бы пришёл, отметил, прибил тихо. Я бы не знал — кто и почему. Сейчас — знаю. И — ваши люди защищают.

— Спасибо.

— Не за что.

Я попрощался. Вышел.

В субботу и воскресенье я был дома. В воскресенье вечером пошёл к Ирине.

Она ждала — горел свет на кухне, она готовила. Открыла, не удивилась.

— Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она вернулась к плите. Я сел на кухне.

— Алексей.

— М?

— Сегодня — оставайся.

— Я знаю.

Она повернулась, посмотрела на меня. Подошла. Я встал, обнял её.

Мы стояли долго. Не двигались. Просто — стояли близко, и я чувствовал её дыхание под свитером, и она моё. Это было — простое и тёплое.

— Я готовила куриный суп, — сказала она тихо.

— Поедим.

— Поедим.

Мы поужинали. Тихо, без лишних слов. Она рассказывала — про мать в Сочи, та звонила в субботу, простужена. Я — про Нину Васильевну, которая в выходные впервые за два месяца выходила в городской парк, гулять.

После ужина — мыли посуду. Я мыл, она сушила. Это было — обычное дело, но я делал его в первый раз с ней, и от этого — не обычное.

К одиннадцати — пошли в комнату.

Я не буду описывать ночь.

Скажу только — было хорошо. И — было правильно. Мы оба знали это, не словами.

Утром я проснулся первый — она ещё спала, лицом к окну, волосы рассыпаны по подушке. Я смотрел на неё минуту. Потом тихо встал, оделся. Дошёл до кухни — поставил чайник.

Она пришла через десять минут — в халате, заспанная.

— Кофе сделаешь?

— Уже сделал.

— Спасибо.

Мы пили кофе. Молча. Иногда — улыбались друг другу, через стол.

— Алексей.

— Что?

— Это — хорошо.

— Это — хорошо.

В семь тридцать я ушёл. До отдела пешком — двадцать минут. По дороге — снег, мороз, обычный понедельник. Я шёл и думал — что это было. И — что это есть.

Я не нашёл слов. Просто — было.

В отделе всё было по-обычному. Горелов сидел за столом, кивнул мне. Петрухин что-то делал на коммутаторе. Я повесил пальто, сел.

— Доброе утро.

— Доброе.

Никто ничего не сказал. Никто ничего не показал. Но я знал — Горелов всё видит. Возможно, видел уже неделю — видел по тому, как мы с Ириной обмениваемся взглядами. Сейчас — увидел окончательно.

И не сказал.

Это было — за нас, не от нас. Краснозаводский этикет: знаешь — молчишь, пока не спрашивают.

К десяти Ирина пришла в отдел — по делу, по запросу телефонной станции. Сидели у нас в кабинете втроём, разбирали ответ.

Архив телефонной станции прислал — журнал переговоров с заводского коммутатора Савченко за октябрь-ноябрь семьдесят четвёртого. Там были звонки в Москву — несколько, пометки «ЦК», «Министерство», «Управление». Ирина проверила — в одном из звонков Терентьев обозначен по фамилии. Связь подтверждена документально: Потапов звонил Терентьеву в октябре семьдесят четвёртого, шестнадцатого числа, продолжительность семнадцать минут.

Это был — документ. Не свидетельские показания, не догадки, а — официальная запись.

— Этого достаточно для протокола, — сказала Ирина. — Я его приобщаю к делу.

—