Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Берегём друг друга.

— До свидания, Алексей. Спасибо, что зашли.

Я вышел.

В понедельник седьмого января было православное Рождество. Официально — рабочий день. Но Савицкий пригласил меня на ужин — домой, к семье. «Жена, дети, тихо. Без церкви, конечно — но всё-таки повод посидеть».

Я согласился.

В шесть я был у его дома — жил он на Суворовском, в довоенной пятиэтажке. Третий этаж, обычная двухкомнатная. Открыла жена — Тамара Ильинична, женщина лет тридцати восьми, с тёплым лицом, в фартуке.

— Воронов? Заходите. Виктор о вас рассказывал.

Дома были дети — мальчик лет десяти и девочка лет семи. Мальчик играл в шашки сам с собой. Девочка читала книгу. Оба посмотрели на меня, поздоровались, вернулись к своим делам.

Савицкий вышел из кухни — в спортивных штанах, в свитере, с полотенцем на плече. Не майор. Просто человек.

— Алексей. Заходи.

В гостиной был накрыт стол. Просто, по-домашнему — селёдка под шубой, оливье, пироги, варёная картошка с грибами. Бутылка коньяка. Бутылка домашней наливки — рябиновая, как сказала Тамара.

Сели. Дети подсели — поужинали быстро, потом ушли в комнату. Мы остались втроём.

Савицкий налил рюмки.

— За знакомство.

— За знакомство.

Выпили. Тамара пригубила, поставила.

— Виктор много про вас рассказывал, Алексей. Хорошо.

— Спасибо.

— Из Краснозаводска?

— Оттуда.

— Жена там осталась?

Я посмотрел на Савицкого. Он посмотрел на меня — спокойно.

— Я не женат.

— Один?

— Один.

— Жалко. — Она отрезала пирога. — Мужчина один — это всегда жалко.

— Тома, — сказал Савицкий тихо.

— Молчу, молчу.

Он посмотрел на меня. Усмехнулся.

— Жена считает, что любого холостяка надо женить.

— Не любого, — сказала Тамара. — Хорошего.

Я улыбнулся. Это был тёплый дом — простой, без напряжений. Мне здесь было хорошо.

Мы сидели долго. Савицкий рассказывал про детей — старший хочет в военные, вот в чём вопрос. Тамара — против, мать же. Савицкий — сначала тоже был против, но видит, что мальчику это близко по характеру. «Может, и пойдёт. Время покажет».

Брата он сегодня не упоминал. Я тоже не спрашивал. Иногда умалчивание — лучше слов.

В десять я попрощался. Тамара дала пакет — пирогов с собой.

— Это вам в гостиницу. Не мужское дело — пироги дома пропадают, лучше съесть.

— Спасибо.

Савицкий проводил меня до двери. У двери остановил.

— Воронов.

— Да?

— Если что-то понадобится в Ленинграде — приедешь снова, или письмо напишешь, — мой адрес у тебя есть. Жди ответа. Я — есть.

— Знаю.

— И — не забывай нас.

— Не забуду.

Среду девятого, четверг десятого, пятницу одиннадцатого я доделывал последние формальности. Сдавал ключи в гостинице вперёд — съезжаю двенадцатого утром. Покупал билет на поезд — на тот же шестой, в восемнадцать ноль-ноль. Прощался с дежурными. С администрацией Управления.

В четверг вечером — звонил Горелову.

— Юр.

— Алёша. Слышу тебя.

— Послезавтра в Краснозаводске.

— Жду.

— Юр. Что у Ирины?

Пауза.

— Алёша, было вот что. Третьего января — после праздников — прокурор района вызвал её к себе. Сказал — пришёл звонок из облпрокуратуры. Запрашивают материалы дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Это — первый шаг к тому, чтобы дело передать вышестоящей инстанции.

— И что она?

— Она сказала прокурору — дело идёт, есть материалы, передавать рано. Прокурор — согласился, но не обрадовался. Сказал — собирай папку, вышли в облпрокуратуру копии, как требуют, но дело держи у себя.

— Она передала?

— Передала. На прошлой неделе.

— И?

— Пока — тишина. Но Алёша — мы с ней понимаем, что это не конец. Облпрокуратура изучит копии, потом — снова запрос. Возможно — давление сильнее.

— Как она?

— Держится. Но устала. Не плачет, не жалуется. Просто — смотрю на неё, вижу — устала.

— Скажи ей — я двенадцатого. С двенадцатого — я с ней.

— Скажу.

— Юр. Спасибо.

— Хватит благодарить. Возвращайся.

В пятницу одиннадцатого я зашёл в Эрмитаж — попрощаться с Еленой. Мы договорились. Она была на работе, провела меня через служебный, сидели в её кабинете полчаса.

— Уезжаешь?

— Завтра.

— Передаёшь Нине?

— Передам.

— Алексей. Я в марте приеду. Точно. На Восьмое марта.

— Скажу ей.

Она встала, подошла к шкафу. Достала маленький свёрток.

— Это ей. Платок шерстяной, я связала. Ей нравились всегда такие.

Я взял. Положил в карман пальто.

— Спасибо.

— И — это тебе.

Она протянула вторую вещь — фотографию в маленькой рамке. На ней — она с детьми, из этого года, недавняя. Чёрно-белая, в простой деревянной рамке.

— Зачем мне?

— Просто — на память. Что мы встречались. Что в Ленинграде у тебя — есть человек.

Я взял.

— Спасибо, Елена.

— До свидания, Алексей.

Я ушёл.

В пятницу вечером я собрал чемодан. Книги от Бобы, от Хемингуэя, от Тарковского — на дно. Иконку Нины Васильевны — туда же, в платке. Фотографию Елены — между книг. Платок для Нины — отдельным свёртком, чтобы не помялся. Свои вещи — поверх.

Чемодан стал тяжелее, чем когда я приехал.

Я сидел на кровати, смотрел на него. Думал — что я теперь везу обратно. Двадцать восемь дней Ленинграда. Дело — раскрытое. Имена — записанные в памяти и в блокноте. Книги. Иконку, которую я не вынимал из ящика весь срок. Пироги — я их съел все за первую неделю, как Зорин и предсказывал, плохо хранятся.

И — людей. Бобу. Фельдмана, который теперь в тюрьме. Савицкого с его семьёй. Елену с её детьми. Анну Серафимовну с её котом. Хохлова — взятого курьера. Алексеева — в камере. Гинзбурга — взятого где-то на этой неделе, по линии КГБ, я не знал точно когда.

Каждый — в моей памяти. Каждый — на своём месте.

Я лёг. Заснул быстро.

В субботу двенадцатого января в восемь утра я был на Московском вокзале.

Поезд номер шесть стоял у платформы — длинный, заснеженный. Я нашёл свой вагон — четвёртый, нижняя полка. Проводница — другая, не та, с которой я ехал сюда.

Я зашёл в купе. Положил чемодан, сел.

Минута до отправления. За окном — серый ленинградский январь, перрон, провожающие. Я не ждал никого — Савицкий попрощался вчера, других некому. В этом городе