Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Это значило — внутренний круг крепкий. Его не пробить через Фельдмана. Нужен другой ход.

В метро я ехал стоя, держался за поручень. Думал. Завтра — снова Савицкий. Среда — Боба. Что ему сказать про Фельдмана?

Скажу — что встретился. Что знаю про круг общую структуру. Что Фельдман подтвердил гипотезу о канале. Имени Алексеева пока не упомяну — Боба сам сообщит, что подтвердил. Это его ход.

К полуночи я был в гостинице.

Утром во вторник — снова с Савицким. Музей-квартира Блока, улица Декабристов. Опросы. Сторож, хранитель экспозиции, научные сотрудники.

Тут — другая история, чем в музее атеизма. Сторож спал в ту ночь, когда пропало письмо, но это — обычное дело. Хранитель проверял фонды — ничего не пропало. Письмо обнаружили только через две недели — научный сотрудник готовил выставку, открыл папку, листа не оказалось.

Меня поразило — как тонко работали. Не унесли всю папку. Не унесли ценнейшее. Взяли — конкретно один лист, обрывок переписки Блока с одной из его адресанток. Не самой известной. Но — настоящий автограф, специалист определит.

Это говорило о двух вещах. Первое — у вора был доступ к фондам, он знал, где что лежит, мог ориентироваться. Второе — у него был заказ. «Достать письмо такой-то к Блоку, осенний период такого-то года». Точечный заказ — точечная работа.

В музее я сидел в углу и думал — кто же мог дать такой заказ? Это должен быть человек, который знает фонды Блоковского музея в подробностях. Специалист. Литературовед. Возможно, бывший сотрудник.

Алексеев был эрмитажный, не литературный. Но — может быть, есть и ещё посредники, по другим направлениям.

Савицкий заметил, что я задумался. Ничего не сказал.

К пяти мы закончили. Поехали в Управление — оформить протоколы.

В Управлении я работал до семи. Савицкий остался дольше — у него были свои бумаги. Я попрощался, поехал в гостиницу.

Зорин уже был — пришёл с работы, читал газету. Поздоровался, я ответил.

— Алексей, — сказал он. — Слышал по радио — войска в Афганистан вошли. Ну, ввели. Да? Не слышал?

Я посмотрел на него. Сегодня — двадцать пятое декабря. По плану в моей памяти — ввод войск был ночью с двадцать пятого на двадцать шестое. Значит — Зорин услышал по новостям.

— Не слышал, — сказал я. — В Управлении сидел.

— Дворцовая столица в Кабуле. Какая-то операция. Спецназ.

— Значит, было.

— Войска идут на помощь афганскому правительству. Так передали.

Я кивнул. Сел на свою кровать. Молчал.

«На помощь афганскому правительству». Я знал — это будет десять лет войны. Я знал — пятнадцать тысяч погибших советских солдат и офицеров. Я знал — поломанные жизни, инвалиды, посттравматика, которая будет тянуться до тридцатых годов. Я знал — закат Советского Союза начинается именно сейчас, с этого декабря.

Я знал. Я не мог сказать.

Зорин читал дальше газету — спокойно, привычно. Для него это было — обычное сообщение. Помощь братскому народу. Ничего страшного.

Я лёг. Не раздеваясь — просто лёг. Смотрел в потолок.

— Вы как-то сразу замолчали, — сказал Зорин.

— Устал.

— Понятно.

Он погасил свою лампу. Стало тихо.

Я закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове крутилось: Афганистан, Фельдман, Гинзбург, Потапов, Маша, Ирина, Краснозаводск.

Слишком много всего.

В среду утром в Управлении Савицкий зашёл ко мне в кабинет — я сидел один, оформлял протоколы.

Он сел напротив. Не за свой стол, в переговорной. Молчал минуту.

— Воронов.

— Да?

— Слышал?

— Слышал.

— Брат у меня в десантуре.

Я посмотрел на него. Он смотрел в стол.

— Молодой?

— Двадцать. Только что присягу принял. Сейчас — где-то в Туркестане, на учениях, как нам сказали в семье. Через мать узнал. Она звонила вчера ночью.

Я молчал.

— Туда пошлют? — спросил он.

— Не знаю.

— Я думаю — пошлют. Десантуру всегда первыми.

— Возможно.

— Воронов, — он поднял глаза. — У тебя есть младшие братья?

— Нет. — Я подумал. Алексей Воронов — у которого я в теле — был один в семье. Я это узнал из его документов. — Я один.

— Тебе легче.

— Не знаю, легче ли. Но — да, у меня нет такого страха.

Он кивнул. Закурил.

— Я никогда не думал, что мы — куда-то пошлём войска. Серьёзно. После Чехословакии — думал, всё. Больше не будет. Чтобы не повторять Венгрию, Прагу.

— Думали так.

— А тут — Афганистан. — Он потёр лицо. — Что они там, к чёрту, делают, эти наши генералы? Кому это надо?

Я молчал. Что я мог сказать? Что им это надо как имитация силы, что это закроется бесславно через десять лет, что страна не выживет в этой войне — последней в советской эпохе?

Не мог.

— Не знаю, — сказал я. — Думаю, что это не на пользу.

— Не на пользу — точно. Но они сделали.

Мы сидели.

— Воронов.

— Да?

— Если будет совсем плохо — если брата пошлют и что-нибудь случится — я возьму отпуск. По семейным. Тебе придётся работать без меня. Будь готов.

— Буду готов.

— Хорошо.

Он встал, ушёл к своему столу. Сел, уткнулся в бумаги.

Я сидел, смотрел на него через дверь. Он работал — но я видел, что не сосредоточен. Просто ходил рукой по бумаге.

Я подумал — это и есть. Это и есть начало того, что я знаю как Афганскую войну. Не сводки, не цифры — конкретный человек, у которого брат в десантуре. И — таких людей сейчас по всей стране тысячи, миллионы. Все будут жить эти десять лет, ждать писем, телеграмм, и — иногда — гробов.

Я не мог сказать им. Я смотрел в их глаза и молчал.

В шесть я был у Бобы.

Лавка ещё работала — двое посетителей перебирали книги в углу. Боба сидел за своим столом, читал. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я прошёл туда, ждал.

Через десять минут он закрыл лавку, пришёл. Сел напротив.

— Чай?

— Чай.

Он включил самовар. Молчал, пока тот закипал. Потом разлил.

— Алексей.

— Да?

— У меня для вас два сообщения. Первое — про человека из Эрмитажа, который вы упомянули в нашем разговоре. Алексеев Павел Иванович.

— Что?

— Я навёл справки. Через