Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— На сегодня хватит, — сказал Савицкий. — Иди в гостиницу. Завтра выходной.

— У вас завтра?

— Если ничего не случится — да.

Я поехал в гостиницу.

В номере Зорина не было — он уехал куда-то на выходные, к каким-то друзьям. Я был один.

Сел на кровать. Думал.

И вдруг — захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что-то понятное и привычное. Краснозаводск.

Я спустился в холл. На междугороднем телефоне-автомате очередь не было — суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.

В трубке — гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту — Горелов.

— Воронов? — голос его был удивлённый.

— Я. Здравствуйте, Юр.

— Откуда?

— Из Ленинграда. Из гостиницы.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто хотел услышать.

Пауза. Он переварил.

— Хорошо. Что там у тебя?

— Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор — Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.

— А по своему?

— Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.

— Понял. Здесь — у меня для тебя кое-что.

— Что?

— По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться — но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно — не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.

— Понял. Поеду после Ленинграда.

— Хорошо. Дальше — Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья — жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи — широкие. К нему так не подобраться.

— Не подобраться?

— Нужен повод. И — нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.

— Согласен. Будем накапливать.

— Будем. — Пауза. — Алёша.

— Что?

— Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу — её вызывал Нечаев. Но после совещания — задержалась, спросила меня, как ты.

— И?

— И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.

Я молчал.

— Как она? — спросил я наконец.

— Нормально. Работает. Но — заметил, что — постарела чуть-чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.

— Понятно.

— Сказать ей что-нибудь от тебя?

Я подумал.

— Скажите — что я её помню. Что вернусь. Что — всё то же самое.

— Скажу.

Пауза. Связь немного шипела.

— Юр.

— Что?

— Спасибо.

— Хватит уже благодарить. Иди работай.

— До конца месяца, может, ещё позвоню.

— Звони.

Я повесил трубку.

Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь — фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.

«Постарела чуть-чуть. В лице».

Я представил её — за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но — лицо.

Скучает.

Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.

Потом лёг.

В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж — служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.

— Точно вовремя, — сказала она. — Заходим.

Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри — тёмный коридор, потом — лестница вниз, в подвал.

— Мы пойдём не по экспозиции, — сказала она. — По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала — тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.

— Спасибо.

Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет — приглушённый, особый, музейный. Температура — постоянная, прохладная. Воздух — сухой.

— Здесь — русская живопись восемнадцатого века, — сказала она в одной из комнат. — То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов — здесь, не на стенах. Экспозиция — это только верхушка.

Она открыла один из ящиков. Внутри — портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.

— Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится — лицо живое.

Я смотрел. Лицо действительно было живое — глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века — двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.

— Кто она?

— Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого-то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.

Она закрыла ящик. Пошли дальше.

В следующем зале — большие холсты, прислонённые к стене.

— Здесь — то, что снято для реставрации. Видишь — повреждения. — Она показала на один холст. — Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.

— Год?

— Минимум. Хорошая реставрация — медленная.

Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд — и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам — осторожно, точно, с уважением.

В одном из залов я остановился.

— Елена.

— Что?

— Мне в Ленинграде рассказали — про кражи из музеев. Серия. За полгода — семь эпизодов. Всё — из запасников. Без следов взлома.

Она посмотрела на меня. Долго смотрела.

— Знаю, — сказала она.

— Знаете?

— У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях — да. Слухи ходили. И — официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.

— А у вас не было — потому что нет проникновений?

— Возможно. Или — потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.

— Что было в семьдесят четвёртом?

— Не знаю подробно. Какая-то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но — после этого охрану усилили.

Я кивнул.

— Знаешь, — сказала она вдруг. — У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала — он был на другом отделе. Но фамилию помню —