На Берлин! - Петр Алмазный

они были в Городище. Деревня горела. Черный дым поднимался над крайними избами, где немцы устроили склад боеприпасов. Красноармейцы таскали ящики с патронами, подальше от огня. Командир полка, подполковник Гречко, увидев командующего, подбежал.

— Товарищ генерал-майор…

— Докладывайте, — кивнул Федюнинский.

— 123-й полк преследует отступающие части 18-й армии немцев. Передовые батальоны — в двух километрах от шоссе Нарва — Псков. Немцы отходят, бросают технику.

— Где наши танки?

— Обходят с севера. Будут у шоссе через час.

— Долго ждать, — сказал командующий. — У вас есть разведка?

— Так точно. Взвод лейтенанта Смирнова. Уже на шоссе.

— Что докладывает?

— Колонна немецких грузовиков растянулась на километр. Охрана — два бронетранспортера.

— Смирнов сможет ее остановить?

— У него три противотанковых ружья. И гранаты.

— Этого мало.

— Мало, товарищ генерал-майор, но он не один. 2-й батальон выходит к шоссе с юга. Через полчаса будут.

— Через полчаса немцы смоются, — сказал Федюнинский. — Дайте карту.

Гречко развернул карту. Командующий 42-й армией наклонился, подсвечивая фонариком.

— Вот шоссе, — сказал он. — Вот Городище. Вот лес, где находится ваш 2-й батальон. А вот здесь, — он ткнул пальцем в точку севернее, — болото. Немцы не пойдут через болото. Значит, пойдут по шоссе. Если ударить с двух сторон — от Городища и от леса, они завязнут.

— Вас понял, товарищ командующий армией.

— Выполняйте.

Гречко побежал к штабной палатке, отдавать распоряжения. Федюнинский остался с картой в руках. Немец, судя по нанесенным на ней отметкам, не отступал даже, драпал. Теперь главное донести эту мысль до командиров частей.

— Поехали в 153-ю дивизию, — приказал командующий шоферу.

Минск, 19 сентября 1941 года.

С утра над Минском висела низкая облачность. Город, окончательно освобожденный около месяца назад, еще хранил следы войны — выщербленные пулями стены, закопченные развалины на окраинах, свежие могильные холмы в скверах.

И все же здесь и сегодня должно было произойти событие, которого не видели ни Минск, ни Москва, ни какой-либо другой город, тем более — в хваленой Европе, которая почитала себя центром мировой цивилизации и покорно сдалась нацистским варварам.

Это был парад побежденных. Моя идея заключалась не в том, чтобы провести пленных по улицам — это делали и раньше, а в том, чтобы превратить шествие в наглядную демонстрацию того, что гитлеровская военная машина на восточном фронте разбита.

Советские граждане, возвращающиеся в свой город, должны собственными глазами увидеть, что солдаты вермахта не какие-нибудь там сверхчеловеки, а жалкие, грязные, перепуганные людишки, которые хотят только одного — жить.

Накануне по городу расклеили объявления. Без лишних слов: «19 сентября с 10 часов утра по городу пройдут колонны немецких военнопленных. Просьба к населению соблюдать порядок. Товарищи, помните, что мы не воюем с пленными».

Грибник предлагал добавить что-то про «не нападать на военнопленных», но я запретил. Советские люди, воспитанные в трудовой, партийной и военной дисциплине, сами знают, что следует делать, а чего нельзя. Присматривать надо разве что за мальчишками.

Утром Минск замер в ожидании. С пяти часов военные комендатуры городских районов перекрыли улицы — от Дома правительства до железнодорожного вокзала и дальше, к лагерям, где держали пленных.

Маршрут был продуман так, чтобы колонны прошли по главным магистралям столицы Советской Белоруссии, а именно — по проспекту Сталина, Советской, Ворошилова и Московской улицам. Чтобы их видели все минчане, находящиеся в городе, и запомнили этот день.

У Дома правительства установили трибуну. На ней расположились руководители партии и правительства БССР, члены Военного совета, командование фронта, приглашенные корреспонденты, американцы, шведы и представители международного Красного Креста.

Я стоял в центре, Мехлис — справа, Маландин — слева. Грибник — за моей спиной, готовый в любой момент отдать команду охране. Впрочем, опасаться провокаций не приходилось, на всех окрестных крышах засели снайперы НКВД.

— Георгий Константинович, — тихо сказал начальник особого оперативного отдела, — колонны пленных на исходных.

— Начинайте.

Первыми пошли офицеры. Несколько генералов, два десятка полковников, сотни майоров, капитанов и лейтенантов. Их построили в отдельные колонны, чтобы народ видел тех, кто командовал, приказывая жечь деревни, расстреливать мирных, убивать пленных.

Они шагали впереди, без фуражек, в помятых мундирах, с пустыми руками. Топали нестройно, сбиваясь с шага, оглядываясь по сторонам. Боялись. Не пуль — взглядов. Тысячи глаз смотрели на них с тротуаров, из окон, с балконов.

— Вот он, гад! — выкрикнула вдруг женщина в толпе. — Вот он, убийца!

Ее никто не поддержал. Не потому, что жалели этих битых врагов. Просто криком теперь не поможешь, главное — выявить среди пленных военных преступников, собрать доказательства их вины, осудить и приговорить к позорной казни.

Офицеры прошли. За ними шаркали растоптанными сапожищами солдаты. Колонны их тянулись, казалось, бесконечно. Сначала шли те, кого взяли под Минском, потом под Могилевым и Брестом.

Солдатежки и вовсе шкандыбали вразнобой. У многих не было ремней, у некоторых — пуговиц. Мундиры нараспашку, рубахи грязные, лица небритые. Давно ли они себя считали победителями, а теперь вот брели по улицам советского города, опустив головы, пряча глаза.

Горожане, сугубо мирные и те, кто воевал в подполье, молчали. Только пацанята, которым хотелось хоть как-то себя проявить, вдруг начинали свистеть и смеяться над затравленно озирающимися фрицами:

— Мамка, млеко, яйка! Гитлер капут!

Совсем малыши сидели на плечах отцов и старших братьев, чтобы лучше видеть. Старухи крестились. Мужчины курили, глядя на пленных, и лишь презрительно сплевывали. У здания гостиницы «Беларусь» колонна замедлила ход.

Пленные поглядывали на вывески, на прохожих, на советские флаги, которые висели на каждом доме. Думали, что все это будет принадлежать им, как во Франции, Бельгии, Польше, что всюду будут развеваться красно-коричневые тряпки со свастикой. Не вышло.

— Schneller! — крикнул конвоир. — Быстрее!

Пленные ускорили шаг, опасаясь вызвать гнев конвойных, и особенно с презрением поглядывающих на них собак. Красноармеец, стоявший в оцеплении, молодой парень с нашивками сержанта, сплюнул вслед колонне.

— Что мрази, — крикнул он, — земля наша горит под вашими ногами.

Корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов. Американец в коричневом плаще и шляпе «федора» что-то быстро записывал в блокнот. Швед, высокий, рыжий, смотрел на пленных и качал головой.

— Das ist unglaublich, — пробормотал он. — Невероятно.

— Что именно? — спросил я у него.

— Их количество. И… их вид. Они не похожи на солдат. Они похожи на…

— На проигравших, — закончил я. — Именно это мы и хотели показать.

Я как и все смотрел на эту бесконечную серую реку, что текла через площадь. Пленные шли, шаркая подошвами по брусчатке. Некоторые были в шинелях, другие, видать, потеряли их во время бегства. У многих не было шапок, головы стыли на сентябрьском ветру.

Во главе колонны я заметил