На Берлин! - Петр Алмазный

— Иван Иванович, — сказал Попов, — Немцы подвергли город жесточайшей бомбардировке. Уже третий налет отражаем. Город горит. Есть жертвы среди мирного населения.

— Вас понял, — ответил Федюнинский.

— Этим не ограничится. Разведка докладывает, что Геринг перебрасывает в Прибалтику дополнительные эскадры. Аэродромы расположены под Нарвой, Тарту и Пярну. С них они будут бомбить Ленинград. Систематически, каждый день.

— Какие будут приказы, Маркиан Михайлович?

— Приказ такой, товарищ генерал-майор, 42-й армии прекратить преследование отступающего противника и повернуть на северо-запад. Выйти к аэродромам, захватить их и уничтожить. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий фронтом, — откликнулся Федюнинский. — Только люди у меня устали. Техника требует ремонта. Боеприпасы на исходе.

— Я знаю, — ответил Попов. — Вот только пока мы будем отдыхать, Ленинград может погибнуть. Если мы не остановим люфтваффе, город будет разрушен. До основания.

— А если немцы контратакуют? — спросил командующий 42-й армией. — Если они ударят нам во фланг?

— Не ударят. Им сейчас не до этого. Рейнхардт бежит. Фон Лееб отводит войска к границе. Сейчас главное уничтожить прибалтийские аэродромы.

Федюнинский посмотрел на карту. Нарва… Тарту… Пярну… До них были сотни километров. Армии предстояло двигаться по бездорожью, лесам и болотам. К тому же немцы, наверняка, постараются подтянуть резервы, чтобы защитить свои аэродромы.

— Маркиан Михайлович, — сказал он, — разрешите хотя бы сутки на подготовку. Людям дать передышку, технику отремонтировать, снаряды подвезти.

— Нет, — ответил Попов. — Суток дать не могу. У вас есть шесть часов. В двадцать ноль ноль вы начнете марш. К утру двадцатого сентября вы должны быть на исходных позициях.

— А если не успеем?

— Успеете. Я в вас верю, Иван Иванович.

— Есть, товарищ командующий фронтом.

Федюнинский положил трубку. Повернулся к своему начальнику штаба, полковнику Ушакову.

— Слышали?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Готовьте приказ. Всем частям и подразделениям 42-й армии прекратить преследование. Поворот на северо-запад. Цель — аэродромы противника в районе Нарвы, Тарту и Пярну.

— А как же отступающие немецкие части? — спросил начштаба. — Они успеют закрепиться и получить пополнение.

— Если фон Лееб не дурак, он так и сделает, — перебил Федюнинский, — но сейчас Ленинград важнее. Выполняйте.

Небо над Ленинградом, 19 сентября 1941 года.

Обер-лейтенант Ганс Шульц сидел в кабине своего «Юнкерса-88» и ждал сигнала к взлету. Мотор прогревался, стрелки приборов дрожали в заданном режиме. Самолет слегка подрагивал, словно гончая, готовая сорваться с поводка.

За фонарем кабины тянулась бетонная полоса, по которой сновали бензозаправщики, подвозили бомбы, бегали механики в черных комбинезонах. Машина люфтваффе, созданная рейхсмаршалом Герингом, как всегда, работала безупречно.

Шульц летал с первого дня войны. Бомбил Таллин, Минск, Смоленск. Видел горящие города, бегущих людей, столбы дыма, которые поднимались на тысячу метров. Однако Ленинград был особенной целью. Фюрер приказал стереть его с лица земли.

— «Штурмфогель-семь», вы готовы? — раздалось в наушниках.

— «Штурмфогель-семь» готов, — ответил Шульц.

— Взлет разрешаю.

Он дал газ. Самолет побежал по полосе, оторвался от земли, набирая высоту. Справа и слева шли другие машины — эскадрилья за эскадрильей. Пятьдесят бомбардировщиков. Над ними — истребители прикрытия, «Мессершмитты», с раскрашенными желтым носами.

— Держать строй, — сказал ведущий. — Высота — шесть тысяч.

Шульц включил автопилот, достал карту. Ленинград был в двухстах километрах. Двадцать минут лету. Недолго, по меркам бомбардировочной авиации. Главное, прорваться сквозь все заслоны и выполнить приказ.

Он смотрел на облака, на проплывающие внизу леса, реки, деревни. Там, внизу, шла война, гибли дивизии фон Лееба. А он, Шульц, сидел в теплой кабине, курил сигарету и ждал команды «Сброс». Таковы привилегии профессии военного летчика.

— «Штурмфогель-семь», цель видна.

Обер-лейтенант глянул в нижнюю полусферу фонаря. Впереди, на горизонте, угадывались очертания города. Над ним поднимался дым. Ленинград уже горел — его бомбили вчера, позавчера, неделю назад. Правда, не столь масштабно, как было задумано теперь.

— Заходим с юга, — сказал ведущий. — Цель номер один Кировский завод. Бомбы — фугасные. Зажигательные оставить для жилых кварталов.

— Вас понял, штурмфогель-один, — откликнулся Шульц.

Он сбросил скорость, снизился до четырех тысяч. Внизу проплывали окраины — бараки, огороды, трубы фабрик. И позиции зенитчиков. Русские не дремали. Справа и слева стали вспухать облачка разрывов. Только бы не задело!

— Огонь! — скомандовал ведущий.

Шульц нажал кнопку сброса. Самолет дрогнул, освобождаясь от груза. Двадцать фугасных бомб полетели вниз. Через несколько секунд земля вздрогнула. Взрывы вставали черными грибами один за другим. Сквозь дым и огонь, виднелись человеческие фигурки.

— Есть попадание! — крикнул бомбардир-навигатор.

Шульц смотрел вниз. Горели заводские цеха и административные здания. Однако русские и не думали сдаваться. Разрыв зенитного снаряда раздался совсем рядом. «Юнкерс» обер-лейтенанта Шульца только качнуло взрывной волной.

А вот «штурмфогелю-четыре» повезло меньше. Ганс своими глазами видел, как надломилась левая плоскость бомбардировщика, командиром которого был его гимназический приятель Макс Гринберг. Его «Ю-88» завертелся и пошел к земле.

— Прощай, Макс,

— Заходим на второй круг, — приказал «штурмфогель-один».

— Есть.

Не оглядываясь на огненный шар, поднявшийся на месте гибели «штурмфогеля-четыре», Ганс развернул самолет, снова пошел на город. Теперь внизу были уже не заводские цеха, а жилые кварталы. Дома, школы, больницы. Детские сады. Цели.

— Зажигательные, — напомнил ведущий.

Нисколько не сомневаясь в приказе, Шульц нажал кнопку. Тысячи маленьких бомб посыпались вниз, сверкая на солнце алюминиевыми корпусами. Они падали медленно, вращаясь, падали на крыши и в детские песочницы, вспыхивали, как бенгальские огни.

— Возвращаемся, — приказал «штурмфогель-один». — Топливо на исходе.

Шульц развернул самолет. Вскоре, Ленинград остался позади — горящий, дымящийся, но не сдающийся. Обер-лейтенант окинул взглядом поредевший строй «штурмфогелей». Даром налет на этот рассадник большевизма не прошел.

— Хорошая работа, — сказал бомбардир-навигатор.

— Что бы ты понимал, — проворчал Шульц.

Он выключил автопилот, взял штурвал. Внизу проплывали леса, поля, реки, хутора. Там жили латыши и эстонцы, ненавидящие русских и страшащихся их возвращения. Через час «штурмфогель-семь» благополучно сел на аэродроме под Нарвой.

Едва застыли винты, как механики бросились к самолету, открыли бомболюки, проверяя, все ли сброшено. Правильно. А то случалось, что при посадке детонировал заряд оставшейся на подвеске бомбы.

Обер-лейтенант отстегнул привязные ремни, выбрался через нижний люк на бетонку. Снял кожаный шлем, похлопывая им по штанине, направился на КП, где его встретил командир эскадрильи.

— Обер-лейтенант Шульц, — сказал тот, когда Ганс сообщил о выполнении задания, — вы будете представлены к Железному кресту.

— Благодарю вас, господин майор, — ответил Ганс. — Хайль, Гитлер!

Он вышел из палатки. Над аэродромом кружили самолеты — возвращались другие эскадрильи. Тоже изрядно поредевшие. Один заходил на посадку с дымящимся правым мотором. Точнее — падал. Потому что экипаж покинул машину заранее.

Шульц, задрав