На Берлин! - Петр Алмазный

им лежать. Все-таки в госпитале свои порядки. Да и не пристало красноармейцам, раненым в боях за Родину, вставать, если военврач не разрешил.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии!

— Вольно, — сказал я Трофимову. — Как здоровье?

— Спасибо, товарищ генерал армии, я здоров.

— Поедешь со мной на фронт, ординарцем, как в Финскую?

— С удовольствием, товарищ генерал армии.

— А врачи отпустят?

— Куда они денутся, — усмехнулся Трофимов. — Я здесь только зря кашу ем.

— Хорошо, переговорю с твоим лечащим. Разрешит, тогда выписывайся.

— Есть.

Лечащий разрешил. Оформили документы тут же. И через час мой новый старый ординарец уже садился в мою машину. Домой я вернулся, когда уже стемнело. Александра Диевна хлопотала на кухне, дочери возились с куклами. Услышав мои шаги, выскочили в прихожую.

— Папа! — Элла повисла на шее, Эра стояла рядом, улыбалась, но держалась с достоинством.

— Здравствуйте, дочки, — сказал я, обнимая младшую и гладя по голове старшую.

Жена вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Георгий, ты голоден?

— Еще как, — ответил я, — но сначала дело.

— Какое дело?

— Собраться надо. Завтра улетаю.

— Опять? — огорчилась жена.

— Опять, — ответил я. — Но не один. Со мной поедет Трофимов. Ты помнишь его?

— Ивана? — удивилась жена. — Конечно, помню. Он в Москве остался, когда мы в Киев переехали.

— А вот теперь я нашел его в госпитале.

— Что с ним?

— Контузия. Доктор сказал — баротравма.

— Звучит ужасно.

— Ничего, подлечили вроде.

— Где он сейчас?

— Ждет внизу, в машине. Я хочу, чтобы он переночевал у нас. Завтра рано утром вылетаем.

— Само собой. Зови, — сказала Шура. — Я накрою на стол.

Я вышел на балкон, крикнул вниз:

— Трофимов! Поднимайся!

Через минуту он вошел — коренастый, неуклюжий, в новеньком с иголочки не обмятом обмундировании.

— Здравствуйте, Александра Диевна! — гаркнул он, вытягиваясь.

— Здравствуй, Иван, — ответила жена. — Проходи. Мой руки и садись за стол.

Эра и Элла смотрели на него с любопытством. Старшая помнила моего ординарца, который бывал у нас в конце 1939 года, а младшая таращилась так, словно видела впервые. Не удивительно, ей тогда было всего два года.

— Это тот самый дядя Ваня, который спас папу? — спросила вдруг Элла.

— Не спас, — смутился ординарец, — а только подсобил немного. Папа ваш сам всех спас…

— Все к столу, — напомнила Александра Диевна.

Мы сели за стол. Жена подала щи, жареную картошку, соленые огурцы. Потом чай со сладкими пирожками. И я и Трофимов лопали аж за ушами трещало. Отвыкли от домашней снеди на фронте.

— Как голова? — спросил я у ординарца.

— Не болит, Георгий Константинович.

— Смотри у меня, — сказал я. — Если почувствуешь ухудшение, сразу докладывай.

— Есть, — ответил он.

— Дядя Ваня, — спросила младшая, — а вы убьете Гитлера?

— Не я, — ответил Трофимов. — Наши бойцы, ну и я, если рядом буду.

— Правильно, — сказала Элла.

Александра Диевна покачала головой, но ничего не сказала. После ужина я ушел в кабинет. Трофимов остался с девчонками, начал там им что-то смешное рассказывать. По крайней мере, до меня то и дело доносились взрывы смеха.

Я напомнил ему:

— Трофимов, завтра в пять утра — вылет.

— Есть, Георгий Константинович.

— Спать ляжешь на диване в гостиной.

— Спасибо.

Уже в спальней Шура сказала мне:

— Иван хороший человек. Мы рады, что он с тобой.

— Знаю, — ответил я.

— Он будет беречь тебя?

— Меня не надо беречь, — сказал я. — Мне надо помогать.

— Это одно и то же, — ответила жена.

Я не стал спорить. Утром, в четыре мы вышли из дома. Трофимов нес мой чемодан, я — планшет с картами. Александра Диевна и дочери стояли у окна, смотрели вслед. Мы оба помахали им рукой.

Берлин, 21 сентября 1941 года.

Канарис сидел в своем кабинете на Тирпиц-набережной и перебирал донесения от своих агентов. С фронта приходили только плохие новости. Точнее было сказать — плохие для Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гебельса и их приспешников.

Утром сообщили, что русские разгромили аэродромы под Тарту, а днем пришла весть о том, что аэродромы под Пярну уничтожены. Вечером — что остатки эскадр отведены в Восточную Пруссию. Авиация, бомбившая Петербург, больше не существовала.

— Остер, — позвал адмирал по внутренней связи.

Помощник главы Абвера, полковник Ханс Остер вошел, закрыл дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Что с нашими агентами в Прибалтике?

— Двое арестованы. Один бежал, но его перехватили на границе.

— А минские?

— Об этих ничего неизвестно.

Канарис усмехнулся.

— Значит контрразведка русских нам поверила, — сказал он.

Оберст внимательно посмотрел на своего патрона. Не ведет ли адмирал двойную игру? Может, вся эта возня с личной встречей с самим Жуковым и последующая поездка его, Остера, в Россию — это лишь часть хитро задуманной операции по дезинформации русских?

Не то что бы Канарис давал повод сомневаться в своей искренности, но его готовность служить врагам Рейха поневоле вызывала подозрения. Сам Остер искренне желал нацистам поражения, но можно ли ждать того же от адмирала?

— Жду ваших приказаний, мой адмирал?

— Передайте нашего другу координаты аэродромов под Кенигсбергом.

— Когда?

— Сегодня. Выполняйте.

Остер щелкнул каблуками и вышел. В своем кабинетике он подошел к сейфу, открыл, достал папку без надписи. Перелистал. Фотографии, схемы, коды. Все, что нужно, чтобы уничтожить немецкую авиацию в Восточной Пруссии.

Если эти сведения точны, то за одну только эту папку и адмирала и его, полковника, можно повесить. А если — нет. Как узнать? Ханс Остер вспомнил свои разговоры с Грибником. Начальник особого оперативного отдела Жукова человек умный.

Он не должен позволить ввести себя и своего шефа в заблуждение. Вот только нужно дать Грибнику знать, что у оберста Остера появились сомнения в искренности своего собственного начальника. И передать эту информацию вместе с координатами аэродромов.

Составив донесение, оберст сложил все документы в пакет и покинул здание и отправился в Шарлоттенбург. Остер поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В потайной комнате конспиративной квартиры его ждал человек в штатском.

— Полковник, — сказал он, вставая.

— Сидите, — отмахнулся тот. — Как добрались?

— Все благополучно.

— Хорошо. Передайте нашему другу вот это.

И Остер протянул ему конверт.

Минск, штаб Западного фронта. 22 сентября 1941 года.

Когда по прибытию в Минск, я пришел в штаб фронта, его начальник генерал-лейтенант Маландин разложил на столе карту. На ней было отмечено расположение войск на текущий момент. Я сразу почувствовал себя как дома.

— Докладываю, товарищ командующий, — начал начальник штаба. — 19-й мехкорпус Фекленко сосредоточен в районе Бреста. 22-й мехкорпус Кондрусева — восточнее, в резерве. 13-я армия Филатова — на рубеже Барановичи — Слоним. 16-я армия Лукина — у Волковыска. 4-я армия Коробкова — под Пинском.

— Что