Голодные звёзды - Данияр Саматович Сугралинов

В Бендерах в декабре того же года Ситников купил Гале платок. Купил в подземном переходе у автовокзала, у пожилой молдаванки, которая взяла с него тысячу рублей и перекрестила троеперстно. Платок был из синего шелка с белой каймой по краю, очень глупый по рисунку, но Галине почему-то должен был понравиться, Игорь это знал. Он завернул его в полиэтиленовый пакет и положил во внутренний карман бронежилета, слева, над сердцем, — не из суеверия, а потому что другого удобного кармана у него не нашлось.

Раз в месяц доставал, смотрел, проверял, не порвался ли пакет, убирал обратно. Отправить почтой не получалось: почта в сторону дома в тот год стала таким делом, которое проще было не начинать. Тем более хотелось вручить подарок лично.

* * *

В тот же день Ситников оказался в лагере для военнопленных на окраине Тирасполя. Пока проверяющий расписывался в ведомости, Ситников зашел в караулку попить чаю. Сел, налил. Услышал, как в соседнем помещении кто-то шумно выдохнул и затих. Пошел посмотреть. Чая не попил.

Охранник лежал на полу лицом в миску с гречкой. Рядом, стоя, смотрела в никуда, с открытым ртом, вторая охранница — молодая, лет двадцати пяти. На шее темнела родинка. Ситников тронул ее за плечо. Она упала, как кукла, которой подрезали нитки. Они были живы, сердца бились, но дыхания Игорь не уловил.

Он прошел по коридору. В каждой из четырех комнат — по телу. В одной — три. Ни одного живого. На улице из громкоговорителя басом тянулась какая-то украинская полька, и полька играла в пустоту, потому что плац был пуст, КПП был пуст, а у шлагбаума лежала, раскинувшись, серая собака, и у собаки из носа шла темная струйка.

По пути на него набросился седой полковник, бездумно набросился, пытался откусить лицо, и Ситников молча отбивался, умом понимая, что происходит что-то неправильное. Когда к полковнику присоединились еще двое, и все пытался его сожрать, Ситников прострелил всем троим бошки.

Перед глазами замелькали строчки, что-то о Жатве и о том, что он теперь чистильщик, но Ситников не успел даже удивиться, потому что сзади начали подниматься остальные. Друг друга не трогали, всех тянуло к Ситникову. Прикинув, что да как, он занял позицию на выходе из коридора с шашкой наголо и изобразил триста спартанцев. Отбился, но с головы до ног покрылся чужой кровью.

Потом вышел к камерам заключения. Что именно случилось с миром, он тогда не понимал и понимать не пытался. Просто пошел по камерам.

Крикнул:

— Есть выжившие?

— Да! — раздался вопль из камеры дальше по коридору. — Выпустите меня!

И одновременно налетел еще один надзиратель с уже перекошенной рожей, весь в крови и закатившимися белками. Ситников выдал очередь, потом добил.

В четвертой камере стоял человек в грязной форме, с разбитым носом, и держал в руках армейский ремень, которым только что добил двоих в той же камере. Двое лежали у стены. Человек с ремнем смотрел на Ситникова, тяжело дыша, и Игорь видел, как на форме у того расходятся нашивки — желто-голубая и зеленая.

Игорь положил руку на шашку. Секунду думал. Потом снял шашку с пояса и протянул ее рукоятью вперед.

— Ты кто по форме? — спросил Ситников.

— Механик-водитель, — устало выдохнул мужик. — Водила. Не стрелял ни в кого.

Ситников кивнул.

Так все и сладилось.

Вдвоем они за три часа прошли здание, потом ангар, в ангаре нашли два «Тигра» с полными баками и ящик «Доширака», который в тот момент показался им большим везением, чем «Тигры».

Через день подобрали в разбитом гараже казаха-дроновода Абая Зайдуллова — Абай сидел в темноте, в углу, баюкал перебитую плитой руку и шепотом уговаривал какого-то «Жаным» не отключаться.

Через два дня прибился кореец-наемник Олег Цой, все сказанное о себе умещавший в одной фразе — «Воевал за деньги, и что?» Через три — молдавский грузин Георгий Чиковани, бывший инструктор учебки, раненый в бок осколком. Потом еще трое, через неделю: саратовский контрактник Леша Горин, молдаванин-разведчик Ион Балан и мариец-сапер Тимур Ивлев. Ситников записал имена в блокнот, которым раньше вел журнал ротаций, и под списком вывел чернилами: «Свои».

На пятый день под Темрюком он поймал свое отражение в боковом зеркале «Тигра» и не сразу узнал. Из зеркала бронеавтомобиля смотрел парень лет тридцати, с очень знакомым, но очень давно не виденным лицом: ни седины, ни морщин у глаз. Шрам на скуле — и тот будто помолодел. Ситников подумал-подумал и решил не думать: голова не казенная, разбираться в таком было некогда. Мелькнуло только: у деда на фотографии такое же ли было.

Не все в пути ладилось. Как-то к ним прибились двое, назвались пехотой, просили хлеба, сказали — свои, русскоязычные, и Ситников поверил, потому что хотелось верить.

Ночью эти двое, Женька и Толик, двинули к его палатке с ножом. Ситников спал вполглаза: спал он теперь всегда так.

Репях услышал первым. Свалил первого подсечкой, второго придавил массой, выбил нож. Игорь проснулся. Увидел, хмыкнул. Утром высадили обоих на пустой трассе, без оружия и еды, Женька ругался, Толик молчал, Ситников тоже молчал.

Когда отъехали, Репях спросил:

— Ты чого не удивився, Игорь?

— Людей много, — сказал Ситников. — Хороших меньше.

Репях покивал.

— Це я теж знаю.

Под Темрюком осели на две недели.

Нашли Ваню — юного контролера с курчавой пышной шевелюрой, с одним-единственным первым вопросом, который он задал: «А кормить будете?»

Ситников оформил клан, назвал «Свои», системка выдала какое-то подтверждение, которое он прочел один раз и больше в него не заглядывал.

Через две недели пришла инопланетная хрень — какие-то твари с чешуей на загривке, которых выплюнуло в прибрежный поселок невесть откуда, — вывела из строя оба «Тигра» одним импульсом и полезла в лоб.

Отбились кое-как, в ход пошли гранаты Георгия и шашка.

Не успели перевязать Лешу, не успели похоронить двоих мобилизованных, которые успели пристать к «Своим» за последние сутки, — а на следующую ночь пришли чужие. Клан, который выживал за счет мародерства, точно так же перемещаясь из места в место.

Подкатила бронетехника, по броне хлопнули прожектором, и голос в громкой связи на чистом русском потребовал сдать чистильщика. Стало ясно, что это уже люди.

Ваня погиб в первые секунды: прилетело в голову, пышная его шевелюра потемнела от крови.

Ситников стрелял от «КамАЗа», матерился в голос, впервые за годы, и тогда-то у него перед глазами и