Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

Я прижал её крепче и поцеловал в макушку.

— С добрым утром.

— С добрым, — хихикнула она.

Голос у неё был совсем сонный, низкий, чуть хрипловатый. Она улыбнулась:

— Прости, что разбудила.

— Да я уже и так просыпался, всё равно надо вставать, у меня встреча в час.

— Помню, а с учётом, что мы уснули не так давно, хотела дать тебе ещё поспать немного.

Интерфейс сонно пошёл по её ауре. Янтарь, мягкий, утренний, без единой ряби. По языку прошёл лёгкий привкус — как тот леденец, что бабушка раньше совала мне в карман: молочный, с чуть подгоревшей карамелью по краю. Никакой тревоги, никакой задней мысли. Просто человек, которому со мной хорошо.

Мне и самому от этого было хорошо до неприличия.

Она ещё минуту полежала, потом всё-таки высвободилась. Села на край кровати, подобрала с пола халат, накинула. Волосы собрала пальцами в хвост, перекрутила, что-то взяла с прикроватной тумбочки, заколола. У меня вообще всегда было ощущение, что женщины делают эту операцию при помощи телекинеза.

— Я в душ. Потом завтрак. Минут пятнадцать.

— Угу.

Она остановилась в дверях, обернулась. Посмотрела на меня — лежащего на её подушке, с её одеялом до пояса, с дурацкой ухмылкой на лице. Я и сам почувствовал, что ухмылка у меня именно дурацкая. Ну и ладно.

«Хороша», — проскочила мысль.

— Я всё вижу, — донеслось уже из коридора.

— А что я? Я ниче.

— Ага, я спиной чувствую твой взгляд.

Я остался лежать на спине, заложив руки за голову. За окном начинался московский март, я видел только верхушку сосны и кусочек неба.

Внутри у меня одновременно работали два процесса.

Гена просто радовался. Тело, у которого последние года полтора в плане женщин был один сплошной развод, сейчас лежало в постели, в которой пахло Лерой, и ему — телу — было просто хорошо.

А Макс… помимо полного согласия с состоянием Гены, Макс думал. Мой внутренний неугомонный аналитик, уже листал ежедневник. Час дня — «Берёзка», Серёга Панкратов. До этого надо успеть позавтракать, доехать до Серпухова, переодеться, проверить телефон, прикинуть, что именно Серёге говорить и чего не говорить. Тибетские письма завтра-послезавтра уже запустят новые процессы. Иван молчит.

Я поймал себя на том, что не хочу сейчас об этом думать. Совсем.

И позволил себе минут пять не думать.

Встал, нашёл свои вещи аккуратно сложенными на пуфике у окна — Лера, видимо, в какой-то момент собрала их с пола, потому что я лично вчера их там не складывал. Сходил в душ. Полотенца лежали ровной стопкой, как в хорошей гостинице. Я взял верхнее, оно пахло чем-то цветочным и ненавязчивым.

Под душем стоял долго. Прохладная вода била по плечам, и я смотрел, как капли скатываются с предплечья. Тело Гены за эти месяцы стало другим. Без живота, плечи подобрались.

Спустился в кухню-гостиную босиком, в джинсах и футболке. Тапочки я брать категорически отказался ещё в прошлый раз. Тапочки — это всё, мужик в тапочках в чужом доме уже наполовину прописан.

На столе стояли две тарелки, две чашки, кувшинчик с молоком, корзинка с тонкими тостами. Лера у плиты придерживала сковородку, на ней шипел омлет с помидорами, беконом и сыром. Волосы у неё были ещё влажные, на халате тёмное пятно от воды между лопаток.

— Знаешь, — сказал я, садясь, — я скоро так привыкну.

— А ты думаешь, я буду против?

Она это бросила через плечо, чуть повернув голову, и подмигнула.

— Опасные у тебя заявления с утра, Валерия Сергеевна.

— Это не заявление. Это рабочая гипотеза.

— Гипотезы надо проверять.

— Вот мы и проверяем.

Она поставила сковородку на подставку, разложила омлет по тарелкам. Села напротив. Сделала глоток кофе из своей чашки. И вот тут начался тот самый взгляд, про который я не знаю, как рассказать.

Не оценивающий. Не вопросительный. Не победный — мол, попался, голубчик. И не такой влажный, как в кино, когда героиня смотрит на героя и зритель должен прослезиться.

Просто — тихое обожание. Спокойное, чуть удивлённое самой себе. Как будто она поймала себя на этом чувстве полчаса назад и ещё не определилась, что с ним делать, но прятать уже не собирается.

Янтарь у неё стоял идеальным шаром. Внутри шара — мягкая золотистая точка. Меньше булавочной головки. На языке — тёплое молоко с мёдом.

Я в этих глазах честно несколько раз потерялся за завтрак. Подносил вилку ко рту, смотрел на неё, забывал, что я хотел сделать с вилкой, опускал её обратно. Потом вспоминал и доносил до рта уже без омлета.

— Гена.

— А.

— Ты ешь.

— Я ем.

— Ты не ешь. Ты медитируешь.

— Это почти одно и то же.

— У буддистов, может, и одно. А омлет остынет.

Я хмыкнул и взялся за омлет всерьёз. Он, к слову, был хороший. Помидоры она порезала именно так, как я люблю, — крупными кусками, не мелкой кашей.

— Лер.

— М?

— Спасибо.

— За омлет?

— Ага, и за омлет.

— На здоровье.

Она не стала уточнять, за что ещё. И я не стал говорить, за что ещё. Зачем словами портить то, что и без слов на столе лежит.

Минут через двадцать я уже стоял у двери, в куртке, с ключами в руке. Лера затягивала поясок халата, повязав его двойным узлом, как будто отправляла меня в командировку, а не в Серпухов.

Мы обнялись. Она прижалась лбом к моей ключице. Поцеловались. Долго, спокойно, без киношного придыхания. Потом она чуть отстранилась, посмотрела мне в глаза — близко, в упор, так что интерфейс на секунду выдал её ауру в режиме «через увеличительное стекло». Янтарь, золото, тонкая голубая нить.

И тихо спросила:

— У тебя в роду шаманы были?

Я засмеялся.

— Нет. Не было.

— Точно?

— Точно. Бабушка по материнской — учительница начальных классов. Дед — шофёр. С шаманами не пересекались.

— Хм.

— А что?

— Да так.

Она ещё секунду подержала меня взглядом, потом сама же первой и отвела глаза. У неё на скулах появилась лёгкая розовая тень.

Я-то прекрасно понял, к чему вопрос. Ночью я её действительно чувствовал — не догадывался, не угадывал, а считывал в реальном времени, на полсекунды раньше неё самой. Интерфейс в близости работал без всякого моего разрешения, каждое её желание для меня было на поверхности. Я даже в какой-то момент поймал себя на мысли, что это, наверное, нечестно. С другой стороны — а что в этой жизни вообще честно.