Медоед 10 - Макс Гудвин

квартиру, обеспечивая там численное преимущество. Однако трое на секунду задержались в дверном проломе, пролазя в дыру, потому как дверь была закрыта и замок ещё держал.

И именно в эту секунду я и зажал спуск, поражая троих тех, кто был у двери, и, взбежав по лестнице, я резко выглянул из-за тел организовавшейся горки лежащих в проломе. И снова зажал спуск. Целясь в проглядывающиеся очертания в дыму комнаты ростовые фигуры, склонившиеся над силуэтом полицейского, очередь прогремела и замолкла, и я откинул разряженный АК, доставая пистолет с глушителем. Вовремя пригибаясь, потому что из комнаты пошла «нашивка» сквозь дым, сквозь пролом, вслепую и, как минимум из двух стволов.

А, с-сука. Поморщился я от того, к чему пожелал воззвать, и снова желудок ошпарило болью, но я поднимал свой ствол, целясь сквозь дверь, сквозь дым, уже зная, где стрелки.

Я выстрелил раз, два, три, четыре, пока в комнате не затихло, и лишь тогда вошёл. Поднимая дымовую шашку, силиконовыми подушечками пальцев я выбросил её в окно, туда, куда вылетела Софи.

Сквозь дым видя валяющегося полицейского с каким-то французским карабином, понимая, что если «ваххабиты» вошли, то, скорее всего, у парня кончились патроны. И, снимая рюкзак, я собирал оружие, запихивая его в сумку за спиной; я отсоединял магазины, потому что с ними не влезло бы всё, а мне нужно было всё.

Порыв сквозняка выдувал дымку, и полицейский вдруг пошевелился как раз тогда, когда я собирался уходить.

И он хрипло, обратился ко мне на французском, — Caporal, les Fritz, je les ai vus — ils sont entrés dans le bâtiment d’en face!

— Не, братух. Дальше сам, — произнёс я в ответ, не понимая чего хочет коп, уходя и перешагивая через тела в проломе двери.

— Поздравляю, Медоед. Теперь ты «капрал», а фритцы засели в соседнем здании! — выдал Тиммейт.

— Я ебал, — выдохнул я, останавливаясь в дверях и подбирая пистолеты тех, кто лёг у двери.

— Я не виноват, что тебе на них везёт. Может, ты как магнит работаешь?

— Какой сейчас год, боец⁈ — спросил я, чтобы удостовериться.

И Тиммейт перевёл мои слова, громко задав этот вопрос на французском.

— Тебя тоже зацепило, капрал? Сейчас 25-е июля… 1918 года, — перевёл мне Тиммейт, и полицейский, шатаясь, шёл за мной через сражённые тела, сжимая перед собой свой карабин без примкнутого магазина.

— Ярополк — два. Твою мать, — выдохнул я.

— Что у тебя с лицом? Они опять использовали газы? — продолжал перевод Тиммейта: это боец Первой мировой увидел мою балаклаву.

Вернувшийся всегда приходит с потерей сознания, всегда дезориентирован, иногда видит то, чего не должно быть. И была бы это Россия, я бы его забрал в любом случае, но оставлять его тут — это верная дурка для героя Первой мировой. Обнулить? Дать задание держать сектор? Кто придёт сюда первым — банды или копы? Вот вопрос. Опять же, отдавать его их спецслужбам, чтобы он потом приехал в Россию убивать наших вернувшихся?..

И как капрал французской армии я скомандовал через Тиммейта:

— За мной, солдат! Тут везде немцы. Делай точно, что я говорю, и у тебя есть шанс остаться живым!

И он кивнул, поправляя на окровавленной голове невидимый никому шлем.

Я бежал вниз, а он бежал за мной; за спиной в рюкзаке бренчало оружие, но затем я и полез с разборки, как мне казалось вначале, местных банд. Как копы оказались «запертыми» и почему в этом здании — меня не волновало. Вспомнит — расскажет, но, помня свой первый день после удара электрошокером в спортивном зале и свою растерянность, мне почему-то иррационально хотелось ему помочь. Убить всегда успею. А кроме того, что значит убить? Помня, что особенности могут быть и вредными, я бы не хотел полжизни провести страдая, пока не найду и не убью обнулителя, или пока не убьют меня.

Мы вышли наружу, и я сел за руль «бэхи». Я видел людей, кто украдкой снимал нас на телефоны, но я был в маске и на мне была силиконовая личина корейца, а за судьбу копа я не опасался.

— Тиммейт, построй маршрут в уединённое место, подальше от банд, и найди квартиру на час-сутки через даркнет, — попросил я.

— Ты говоришь по-русски? — вдруг спросил меня француз садясь в машину. — Я немного учил русский. До того как эти трусы вышли из войны, я уважал русских.

— Ни мира ни войны, — произнёс я, помня высказывания Троцкого и закрывая за него, его дверь. — Как тебя зовут?

— Рядовой Анри Дюран, 94-й пехотный полк, 19-й пехотной дивизии, капрал.

— Сейчас давай без резких «движений». Я скажу тебе такую странную вещь, в которую сложно поверить. Что это за город, как ты считаешь?

— Месье, это Фим, вероятно. Мы за рекой Вель, нам надо ехать южнее, там нет фрицев и наши окопные линии.

— Эта машина похожа на машины твоего времени? — спросил я.

— Нет, шеф.

— Анри, сейчас 2025-й, и это Париж. Ты погиб в 1918-м и оказался тут, в теле полицейского. Вот зеркало. В нём твоё новое лицо. Где-то в карманах под бронежилетом у тебя удостоверение на твоё новое имя. Вы какого-то хера полезли в этот район и закусились с какой-то этнической бандой. Твою напарницу убили, тебя же контузило, и теперь ты тот, кем ты себя помнишь.

— Месье, вы говорите чушь. Такого не бывает!

— Не бывает, но ты тут. Посмотри вокруг, — произнёс я, уже уезжая от места боя.

Я ехал, а Тиммейт уводил меня из района, где воздух наполнялся гулом сирен. И в какой-то момент я поменял машину на каршеринговую, сняв балаклаву и показав вернувшемуся своё новое лицо.

— Капрал, вы японец или вьетнамец? И откуда вы так хорошо говорите по-русски?

— Ты ещё сегодняшних французов не видел, — произнёс я. — А вот и они. Вон, взгляни налево.

И я медленно поехал мимо группки чёрных ребят, которые начали поворачиваться на нас и смотреть очень-очень грозно. В какой-то момент один из чернокожих задрал футболку, показывая мне ствол засунутый в трусы, а другой рукой показал на меня пальцем и изобразил, будто стреляет по мне.

Я лишь улыбнулся и поехал дальше.

— Тиммейт, расскажи Анри историю Франции вкратце после 25 июня 1918 года, — попросил