Медоед 10 - Макс Гудвин

— Время говорить на английском прошло. — произнёс я. — Надо было соглашаться. Теперь придётся учить русский!

— Вота ю толд! А-а-а? Мазафака, щит! — выдал полиглот и шагнул на меня.

И я выстрелил. Выстрелил трижды: в полиглота, в ножевика, в раненного в пуховике. И, перешагнув через тела, пошёл своей дорогой.

— А чё это у тебя так жёстко сменилась переговорная позиция? — спросил меня Тиммейт.

— Второй убить меня хотел и проверял на слабо — выстрелю или нет. Тот, что третий, ты его не слышал, но он с ножом был, а первого я убил до кучи. Сохранил бы кому-нибудь жизнь — они через полчаса меня всем районом бы искали. Благоприятных исходов тут не было, даже если бы я им всем ноги прострелил. Всё равно местные банды начали бы в меня стрелять, поэтому стрелял я.

— А так значит, не будут? — спросил у меня ИИ.

— Будут, но я уже до тайника доберусь, а там куча оружия, — произнёс я.

— А ты не заметил, кто они по национальности?

— Преступность, как и враг, национальности, веры и пола не имеет, как и возраста. — выдал я.

— Не хочешь во Франции отделение ОЗЛ открыть? — спросил у меня Тиммейт.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что они нам Москву сожгли в 1812-м. Пусть сами себе помогают, если такое устроили.

— Тебя же не было в той битве? — подозрительно спросил меня Тиммейт.

— Меня и во Второй мировой не было. Но это не повод коллективному Западу помогать.

— Стишок хочешь? — допытывался он.

— Не хочу. — отрезал я.

— Тогда слушай:

Я узнал, что у меня

Есть огромная родня:

И тропинка,

И лесок,

В поле — каждый колосок,

Речка,

Небо голубое —

Это всё моё, родное!

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я!

— Это чьё? — спросил я.

— Это Балабанов, кино «Брат 2», цитирует советского детского поэта Орлова, крымчанина, кстати. — выдал Тиммейт.

— Брат 2? О чём фильм? — спросил я.

— О 90-х, о Питере, о правде и широкой русской душе. — произнёс ИИ.

— Не смотрел. Мне некогда, я пешком хожу к тайникам с оружием. — произнёс я, слыша, как сзади завопил женский голос — кто-то из этого района нашёл тело близкого ей человека.

Мне было жаль, что мне пришлось убить, но не убей я этих троих, пришлось бы крошить всю их банду, что на криминогенную обстановку никак не повлияло бы, а породило бы только новую войну между группировками в гетто. Да и Тиммейту на нас, кожаных, пофиг, просто болтает со мной, словно чёртик в левом ухе, в его микронаушнике.

Немного пропетляв по дворам, я продолжал идти в нужном направлении — мимо помоек, мимо луж мочи и дерьма, по мусору, который тут никто и никогда не убирал и не будет убирать. И вот я вышел к нужному мне дому.

— Поздравляю, ты на месте, — произнёс в моём ухе Тиммейт.

— Хорошо, — ответил я.

Справа от меня был бетонный забор, исписанный граффити и обоссанный местными жителями, слева был жилой дом.

— Я запросил точные координаты. Тайник на территории завода Babcock Wilcox, он заброшен.

И действительно, за забором угадывались очертания гигантской постройки. Я шёл вдоль, думая: перелезать или нет? Но сегодня удача была на моей стороне, потому что впереди по курсу зиял провал — не пролом, а провал. Потому что кто-то специально обрушил плиту, раскачав её и просто толкнув внутрь.

Площадь этой территории была огромна, и тут я увидел то же самое, что видел на просторах разрушенного СССР. Бескрайние просторы молчаливого бетона с прорастающей сквозь него травой и здание с выломанными дверями из ржавого железа, с целой вереницей выбитых окон по периметру. Когда-то внутри были цеха, теперь же они — огромные и пустые помещения — просто стояли. Завод закрылся, а всю начинку вынесли те, кому было нужнее.

Стены тут были холстами для молодёжи, а среди хаоса граффити попадались и весьма интересные картины. Логотипы банд, лица, животные. Яркие и кричащие рисунки на фоне серости стен и мусора на полу повествовали о мечтах трудового народа Франции, забытого своими правительствами, скорее всего сразу после распада СССР. Что ни говори, а пока мы были для них врагом, они старались создавать для своих граждан подобие рая. Но Союз был предан, и на планете наступила счастливая эра капитала. Странно это было видеть — французы тоже не вписались в рынок. И сейчас я мог вдыхать запахи этого рынка: кровь, говно и мочу, а кое-где и блевотину. Но я искал не подтверждения их отчаяния, а место тайника, которое было похоже на фотографию, что мне переслал Енот.

Пол был усыпан битым стеклом, окурками, обрывками газет. В дальнем углу помещения стояла старая бочка со следами горения и несколько проржавевших станков — слишком тяжёлых, чтобы вывезти, и слишком ненужных, чтобы отпилить с них ценное. Я шёл, переходя из помещения в помещение, соединённые проёмами без дверей. Второй цех, третий. А вот в третьем я наткнулся на груду ржавых труб и положенную рядом и припорошённую мусором мебельную пластину из подгнивших опилок. Приподняв её, я увидел, что она закрывает дыру, уходящую внутрь, а внизу, на ветвящейся арматуре в этой дыре, висела сумка.

Вытащив сумку и вернув мебельный «щит» на место, я положил на него свою находку и прямо тут открыл содержимое.

А в сумке было то, ради чего я сюда припёрся.

Первым в руки попался пистолет. Неизвестной мне фирмы и страны производителя, с уже накрученным глушителем. Я вытащил его, взвесил на ладони. И дополнительный снаряжённый магазин к нему. Был нож — чёрный и матовый, с зазубринами на обухе. Были тут и деньги. Толстая пачка евро — купюры по сто и двести, перетянутые резинкой. Тысяч десять, не меньше. И пара пластиковых карт. В боковом кармане была аптечка со жгутом-турникетом и гемостатической губкой и чёрная балаклава.

Я сложил всё в свой рюкзак, а пустую сумку перетряс еще раз и положил назад, прикрыл щитом и замусорил её, запинав туда пустые банки и бумагу.

— Блядь, — выдохнул я, понимая, что произошло.

— Что там? — спросил меня Тиммейт.

— Они из оружия положили только