Тот, кто видит долги - Павел Белянов

А перед глазами Тамара, которая осталась там одна, с историей о реке, рассказанной снова и снова теми же словами, потому что других слов не было. Марек сидел, и пришло серое утро. Впервые за эти пятнадцать лет он не мог придумать, как начать свой новый день.

Глава четвертая. Недостача

Три дня Марек не садился за стол где лежали жетон с запиской и куском ткани. Не то чтобы забыл. Просто, глядя на них, он бы уставился в пустоту, а дел было и без того полно.

Он давно заметил за собой эту привычку: когда упираешься в стену, легче найти себе занятие, чем биться в неё головой. А занятие было — старуха звала на помощь. У него был перед ней должок. Тихая, с пирогами — та, чьё имя неделю назад никак не вспоминалось, хотя оно и вертелось на языке. Он сказал, что вернётся, а обещания клиентам он держал все пятнадцать лет, даже когда помочь толком не мог.

На следующее утро, в четверг, он пошёл к ней. По дороге зашёл в пекарню, взял буханку хлеба и пачку чая — не хотел приходить с пустыми руками.

Дом у неё был старый, на боковой улочке, среди тополей. Марек сошёл с автобуса и, пока шёл, подумал, что район слишком тихий, мрачный. Ни птицы на тополях, ни ветра. Это его потревожило, но он не стал вникать — списал на время года.

Дверь она открывала долго. Марек уже почти решил уйти, когда услышал шаркающие шаги за дверью, потом щелчок замка. Она появилась.

За неделю она как будто съёжилась. Вес не изменился, но высохла — изнутри, как яблоко на окне: кожа та же, а внутри пусто. Глаза её несколько секунд искали Марека и наконец нашли.

— Ты пришёл меня навестить, дорогуша? — сказала она. — Не хочу обижать, но, кажется, я тебя знаю, а имя не вспомню.

— Марек. Заходил на прошлой неделе.

— Марек, — повторила она, будто пробуя слово на вкус.

И вкуса не нашлось.

— Заходи, Марек. Сейчас чаю поставлю… дай только гляну, не забыла ли про воду.

Квартира была такой же холодной, как в прошлый раз. Холодная, как долг. Сухая, как яблоко. Салфетки лежали там же, где неделю назад. На полках серванта стояли те же фотографии.

И всё же комната казалась теперь чуть более безжизненной.

Когда она подала ему чашку, Марек взял её за руку, как и в прошлый раз. Никакого следа. Запястье тёплое, пульс на месте. За все годы, она ни разу не была в долгу перед Силой. Но что-то от неё утекало.

— Скажи мне, — мягко спросил он, — у тебя всё так же нет снов?

— Снов нет, дорогой, — ответила она, садясь напротив, положив руки на колени. — И ладно, привыкла. Но теперь и днём так — сяду у окна и не пойму, час прошёл или с самого утра сижу. И имена забывать стала. Соседей, а мы сорок лет соседи. Иногда и своё.

Она слабо улыбнулась.

— Забавно, правда? Ищу своё собственное имя и не сразу нахожу.

Марек закрыл глаза и потянулся к нити, которой не было. То же самое, что в прошлый раз: из женщины наружу текла тонкая струйка, вбок, мелкими каплями, ровно. У этой нити был другой конец — не туда, где обычно тьма Силы, а куда-то ещё, и он не знал, как это назвать. Он пошёл вдоль неё, осторожно, не пугая, стараясь подобраться ближе.

Нить увела его в сторону и вдруг обрывалась — точно нырнула туда, куда Мареку доступа не было. Он ткнулся в это место, как тыкаешься в тёмное окно: за ним что-то есть, а не видно.

Он открыл глаза. Старуха смотрела на него тихо и спокойно — так смотрят те, кто уже ничего не ждёт.

— Ты ничего не найдёшь, дорогой, — прошептала она. — Вижу, что ищешь, да не ищи. Внутри у меня всё просто устало. Может, время пришло.

— Ты ничего не брала в долг, — сказал Марек, скорее для себя. — Точно? Совсем ничего? Хоть раз?

— Что бы я брала? — Она пожала плечами. — Живу одна, спросить не у кого, и мне никто ничего не должен. Ты единственный, кого я могла бы напугать, да и то ни за что.

Марек остался ещё ненадолго, выпил чашку холодного чая, слушал её и не мог понять, где начало рассказа, а где уже середина. Уходя, вложил ей в ладонь свой номер и попросил соседку присмотреть.

В коридоре его перехватила соседка — полная женщина в халате. Прошептала:

— Она за месяц как свечка стаяла. Врачи приходили, не знают, что это. Говорят, старость. Да какая старость, ей семьдесят четыре, всего семьдесят четыре, весной ещё за грибами ходила. Тело сохнет, и никто не знает почему.

Марек спустился и встал среди голых тополей. Тело сохнет, и никто не знает почему. Пятнадцать лет он всегда знал ответ на вопрос «почему». Сейчас стоял и не знал.

Он мог пройти мимо — не его дело, долга тут нет, платить некому. Но что-то держало его на месте. За пятнадцать лет он навидался всяких долгов и платежей, различал их с той точностью, с какой слепой различает монеты на ощупь. А это не подходило ни под что. И если такой, как он, единственный в городе, кто это видит, натыкается на то, чего не может опознать, — значит, в городе появилось что-то новое. А в его деле новое почти всегда означало плохое.

И Марек начал расспрашивать.

Делал это через своих людей. За пятнадцать лет он завёл связи — тех, кто много знал и кому он когда-то помог, а теперь были ему обязаны. Он подходил к ним с нарочитым безразличием и спрашивал между делом, будто невзначай: не слышали ли про стариков, которые сохнут без причины, про людей, из которых в одиночестве медленно вытягивается жизнь, и которые никому ничего не должны.

Слышали.

После третьего разговора — не считая старухи, которую уже проверил, — Марек насчитал ещё четверых таких же. Двоих проверил лично, своими пальцами.

Первым был дворник, лет пятидесяти, холостяк, жил в подвальной комнатке при своей работе. Марек нашёл его на койке — тот держал в руках метлу и не помнил, зачем она ему. Разглядывал то метлу, то свои ладони, то самого Марека — с одним и тем же тихим, спокойным недоумением. Из него утекало вбок, непрерывно, без видимой причины,