Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— А коли что не так, на то я в углу буду сидеть. Больной не пострадает, слово даю. Начинайте же!

Уж больно он расслабился. Как только я пришёл в эту больницу, Никитина сделали кем-то вроде моего куратора. Он до меня пациентов лечил сам. Чаще всего при Мейере в качестве его помощника, но всё же иногда мог и лично заниматься больными.

А после моего появления решил передать все бразды правления мне. Нет уж! Пусть учится. Возвращает былой опыт и перенимает мой.

Первым вошёл мужик с кашлем, из подвальных, и Никитин вцепился в этот кашель, как молодая гончая в след. Расспросил, когда начался и с мокротой ли, послушал трубкой грудь, нашёл хрипы, всё чисто, всё по науке, и уже писал в скорбный лист грудной сбор и банки.

Довольный был собою так, будто его только что наградили за отвагу!

Я молчал, как обещал. Только глядел на больного из своего угла. На то, как он сидит, чуть отклоняясь назад. На ноги его в разбитых сапогах, которые он с трудом втащил в покой. На то, как он дышит, договаривая фразу, и как к концу фразы ему не хватает духу.

Дышать ему тяжело. И не отметить это трудно. Интересно, заметил ли это Никитин?

— Погодите писать. Один вопрос дозвольте, — я повернулся к мужику. — Сапоги сымать больно, братец? Ноги к вечеру гудят, отекают?

— Гудят, барин, — удивился мужик. — Как налитые. Я уж и сапоги на размер больше взял, к вечеру всё никак они не лезут. А вы почём знаете?

— Сымай сапог. Любой. Я посмотрю, — велел я.

Нога была отёчная. Кожа и всё, что находилось под ней, больше напоминало тесто, чем живые ткани. Я нажал, и ямка от моего пальца над щиколоткой осталась стоять, как в сыром хлебе. Кивнул Никитину, чтобы глядел, приложил его руку к этой ямке, посадил больного полулёжа, показал набухшие на шее жилы и дал послушать сердце подольше, не краем, как он слушал, а вдумчиво, с его глухими тонами и перебоем.

Никитин слушал, и лицо его медленно менялось. Он понял. Дошёл своей головой, и я видел ту секунду, ради которой всё затевалось.

— Это не грудная хворь, — сказал он тихо. — Это сердце. Сердце слабое, воду по телу гонит худо, вода в ноги стекла и в грудь поднялась. Оттого и кашель. Кашель не причина, кашель… последствие.

Молодчина, Никитин. Часть моих уроков точно усвоил.

— Так. И что ж выходит с вашими банками и сбором? — спросил я.

— Выходит, я бы таким макаром кашель лечил, а сердцу тем часом стало хуже… — он не договорил и тут же покраснел. — Виноват, Михайло Алексеевич.

— Не называйте себя виноватым, всё в порядке, — я сказал это жёстко, потому что сейчас решалось, каким лекарем он будет. — Виноват тот, кто ошибся и спрятал. А кто ошибся при учителе и понял, тот выучился. Ошибку запомните не стыдом, а правилом, и правило это на всю жизнь. Больной приносит вам жалобу. Кашель, ногу, живот. А вы лечите не жалобу. Вы сперва глядите всего человека, от лица до сапог, и спрашиваете себя, отчего он таков?

— Вроде бы всё понял… — задумался Никитин.

А я решил, что самое время дать ему знания, которыми сам пользовался ещё в своём веке.

— Запомните, Алексей Степанович, — добавил я. — Сначала жалобы, первее всего. Затем осмотр больного. И жалобы слишком уж долго расписывать больным не давайте. Некоторые вас заболтать могут, и не по делу. Попутно спрашиваете, чем хворый болел раньше, что с ним бывало не так. И потом уже, связывая всё это воедино, вы получаете идеальную клиническую картину. Ясно?

Никитин кивнул, и мы продолжили работу.

Вторую больную, старуху с «ломотой в спине», Никитин принимал уже иначе. Он не дал ей договорить про спину. Сперва долго глядел, как она идёт от дверей, как держит руку. И точно приметил, как жёлто у неё под глазами.

А дальше…

Дальше вопросы его пошли кругами, от дальнего к ближнему, и на третьем круге он поднял на меня глаза. Понял, что может запутаться. Подсказки он уже не просил. Вместо этого Никитин просил от меня подтверждения.

Я кивнул из угла и промолчал. В этом и была вся моя работа на нынешний день.

Прощаясь, я добавил к ней последний камень.

— С будущей недели утренний приём по средам твой, Алексей Степанович. Целиком твой. Я даже в углу сидеть не стану. Буду отлучаться по своим делам. Поучишься, а я в долгу не останусь. Сочтёмся потом, добро?

Он побледнел и вытянулся разом, как рекрут перед знаменем.

— А коли случай тёмный попадётся, Михайло Алексеевич? — и добавил шёпотом. — Что ж я тогда без тебя делать буду?

— А на тёмный случай есть правило, и оно дороже всех прочих. Не знаешь — не спеши и зови на подмогу. Если буду рядом я — зови меня. Если не будет меня, зови Карла Фёдоровича или Штосса. Звать не стыдно, голубчик. Стыдно не позвать.

В коридоре мне встретился Штосс, поглядел через моё плечо на свежий скорбный лист, писанный Никитиным, и вынес приговор со всей своей щедростью.

— Почерк дурен. Но мысль верна, — как всегда краток и чаще всего во всём прав.

От Штосса это можно считать похвалой. Уходя, я думал о том, что дело, которое тут строю, приведёт к большим переменам.

Главное, что начало уже положено. Никитин теперь умеет начинать лечение даже без меня.

А что будет дальше… Посмотрим!

Так, глядишь, все вместе мы и перевернём медицину.

* * *

А на другой день меня ждала совершенно иная история. И урок, который я теперь не забуду.

Началось всё с мещанки Фетисовой, у которой муж болезнь принялся усугублять. Не понимал, видимо, что помощь ей требуется. Пришёл я к ним по просьбе Лемке, который, как и всегда, подкидывал мне новых пациентов.

Хворь у Фетисовой была невеликая, но требовала покоя, а муж её, лавочник, был странным человеком. Я сразу понял, что жену свою он считает за вторую лошадь и покоя ей не даёт вовсе.

Только узнал я это уже после начала лечения, когда понял, что помощь моя никак не помогает. Муж гонял её к корытам, давал кучу задач, и лечение моё разбивалось об него, как о печь.

—