Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Встань, — велел я. — Жену благодари, что не заперла трубу до конца, и соседа своего грамотного. Как звать соседа?

— Прошки-водовоза сын, барин, Ефимка… Он у будки листок читал, там про огонь синий писано… Мы-то думали, брешет бумага, а он как заорёт, тащи, мол, всех на двор…

— Не брешет бумага, — я достал из-за пазухи листок, из тех, что носил с собой, и подал ему. — Вот эту прибей у печи гвоздём. Читать не умеешь — Ефимку попроси, пусть вслух прочтёт всем, кто в подвале живёт. Пока по углям синие огоньки бегают, заслонку не трожь. Как погаснут вовсе и угли серым подёрнутся, тогда закрывай. Раньше закроешь — всех уморишь. Понял?

— Понял, барин… — он держал листок двумя руками, как икону. — Прибью, вот те крест, прибью…

Никитин поглядел на меня так, будто я сам дыму надышался, но спорить не стал.

Домой я пришёл затемно, счастливый от всех сделанных дел, и Гришка, принимая верхнюю одежду, подал мне письмо.

— Опять давеча оставили, барин. У ворот. Дворник говорит, тот же человек, воротник поднят. Лицо своё скрывает.

Конверт был серый, знакомый. Внутри лист, сложенный вчетверо, и буквы печатные, старательные, рука та же, что и в первый раз.

Я развернул его у свечи. Пробежал глазами раз, потом другой, и счастливый гул этого дня стих во мне, как задутое пламя.

На этот раз «доброжелатель» не предупреждал.

Он просил.

Глава 3

Письмо я читал долго. Текста там было немного, но я изо всех сил старался докопаться до истины. Понять, что же за чертовщина происходит в моём окружении.

Сообщение мне это совершенно не понравилось.

«Милостивый государь. Вы не побежали по следу, который вам положили, и этим показали ум. Теперь покажите смелость. В среду, в восьмом часу пополудни, извольте быть в кофейном доме за Казанским мостом, в задней комнате, где читают газеты. Придите один. У меня есть для вас предложение, выгодное нам обоим. За пуговицу не гневайтесь. Она была задатком доверия, а долги я плачу. Доброжелатель».

Я отложил лист и долго глядел на пламя.

Писано было той же рукой, печатно, старательно, и рука эта казалась мне подозрительной по-прежнему. Скорая, привычная к перу, с казённым косым нажимом. А вот всё остальное следовало разобрать по косточкам.

Ловушка? Возможно, меня куда-то заманивают, чтобы навредить?

Нет. Ловушке незачем было предупреждать меня о врагах неделю назад. Незачем было дарить пуговицу, след, который дороже любой приманки. И место он выбрал не глухое — кофейный дом. Там людей много, слуги, дворяне. Всё на виду.

В глухой двор я не пошёл бы, и он это, надо думать, понимал. Человек этот вообще понимал меня как-то неуютно хорошо. Знал, что по следу не побегу. Знал, что на «покажите смелость» отзовусь. Так знают либо те, кто долго глядел на тебя вблизи, либо те, кто похож на тебя сам.

И оба варианта мне не нравятся. Действует кто-то против меня в тенях. Или же, наоборот, за меня — теперь это уже не важно. Главное, что скрываются эти люди, и чтобы разобраться с ними, придётся поднапрячься.

Два вечера я перебирал людей. Думал, кто из них может оказаться автором писем.

Жадовский отпал первым, тот не пишет, а приезжает сам, и удивление его тогда было настоящим. Значит, это явно был не он.

Писари и канцеляристы, коих я перелечил даром, никаких обид на меня не держали. Да и дружбу со мной не водили.

Хм… Может быть, это кто-то из той канцелярии, где осели мои листки? Логика в этом есть, но тех людей я не знаю.

Птица на пуговице… Кому этот герб может принадлежать? Вариантов ведь уйма. Как назло, именно такая птица на гербе присутствует чуть ли не у каждого третьего дворянина.

Штосс? Нет, его подозревать уже стыдно. Мы с ним теперь в совсем других отношениях. И я даже могу сказать, что доверяю ему.

В конце концов я бросил гадать. Ничего из этого не выйдет. Лучше дождаться среды, ведь в этот день человек, писавший мне, выдаст себя сам.

Вопрос только в том, идти или не идти на эту встречу?

Не пойти значило остаться с врагами, союз которых мне подтвердили, и с лазутчиком, которого я не знаю, и гадать дальше вслепую. А вслепую я не любил ничего делать ещё с прошлой жизни.

Потому я пошёл к Готье. Постучал, извинился за визит в поздний час и положил перед ним запечатанный конверт.

— Лука Осипович. В среду вечером у меня встреча, о которой не будет знать никто в этом доме. Ежели к полуночи я не вернусь, вскройте. Там писано, где меня искать и что делать, — объяснил я.

Готье поглядел на конверт, потом на меня, и ни одного вопроса не задал. Военная его выучка сказалась и тут.

— Понял вас, сударь. К полуночи, — он помолчал. — Одно слово, позвольте. Кто бы вас ни звал, садитесь спиной к стене и лицом к дверям. Привычка скучная, но полезная.

— Учту.

— И вот ещё, — он чуть усмехнулся. — Вы за меня свою тайну носите, я за вас поношу вашу. Выходит по-честному.

До среды оставалось два дня, и дни эти, по счастью, были у меня заняты до отказа.

В Мариинскую я в следующее утро шёл с намерением, которое зрело давно.

Месяц вышел такой, что в больнице я бывал набегами, между тайными больными и собственными войнами, и всякий раз, уходя, ловил себя на важной мысли.

Листок мой об угаре работал сам, по чужим рукам, и спас Митрохиных раньше, чем поспел лекарь. Знание, пущенное в люди, ходило само, даже за копейку. А приём в больнице, стоило мне отлучиться, по-прежнему вставал, и это было неправильно.

Потому мне нужен преемник. Ученик.

И Никитин до того уже дорос. Пора было это проверить, и проверить честно.

— Нынче принимаете вы, — сказал я ему, входя. — А я посижу в углу и помолчу.

Специально сделал акцент на «вы», чтобы показать, как я к нему отношусь. Не как к приятелю, а как к лекарю, который теперь должен перехватить инициативу и лечить подобно мне.

Никитин поглядел на меня так, будто я предложил ему прыгать с колокольни.

— Как это…