Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Ну, компаньон, докладывай. Куда мои деньги идут и когда назад придут.

— Докладываю, Пётр Кузьмич, — я разложил перед ним бумаги, и, честное слово, мне самому стало занятно глядеть на них разом. — Деньги ваши идут в три дела. Первое — трубки. Сила Гордеич режет третью дюжину, с каждой проданной под клеймом нам с вами доля. Дюжина ушла в военный госпиталь, и это важнее денег, зима наполнит казармы грудными хворями, и трубку распробуют там, где счёт идёт на сотни больных.

— Угу, — спокойно кивнул Бутурлин. — А что дальше?

— Терпение, Пётр Кузьмич, — улыбнулся я. — Второе — наставление к трубке отпечатано, идёт с каждым футляром, и лекарь, купивший трубку, выучится по нему сам. Третье — прошение о привилегии подано, ход ему дан, ответа ждать, полагаю, придётся долго. Коли пожалуют, никто в империи не сможет резать трубки под моим именем без нашего с вами дозволения.

— Как любопытно… — задумался он. — А коли не пожалуют тебе такую привилегию?

— А коли не пожалуют, у нас останется то, у чего привилегией не отнять. Имя. Всякий, кто возьмёт в руки трубку — хоть нашу, хоть краденую — будет знать, чья она. Для того и клеймо, и наставление, и листки.

— Хитро, — барон пыхнул трубкой. — А книга твоя? Ты всё грозился что-то написать.

— Пишу, Пётр Кузьмич. Частями. Сперва листки, для простого народа, про угар, про воду, про раны. Потом наставления для лекарей, по одному на каждое дело. А как наберётся их довольно, сошью в один том. Название ему я ещё не придумал, но это дело последнее. Главное, что выйдет книга, которая должна стоять в каждом доме.

— И это поможет людям, которым до лекарей нет возможности пробиться, верно? — уточнил барон.

— Всё так, Пётр Кузьмич.

Бутурлин долго молчал, глядя в огонь.

— Знаешь, Михайло, что я тебе скажу, — он ткнул чубуком в мою сторону. — Я в молодости думал, богатство важнее всего. Потом думал, что важнее чины. А ты вот сидишь и раскладываешь передо мной богатство, которого я и не видывал. Имя, которое само работает. Ну гляди. Вложился я в тебя, как в жеребца на скачках, изволь прийти первым.

— Приду, Пётр Кузьмич. Мне проигрывать нечем.

Эти два месяца я готовил почву, и скоро мои труды дадут плоды. Вернее, они уже дают.

Дохода мне не избежать.

А людям не избежать лечения.

* * *

Морозы встали в ту же неделю, злые, ранние, и город начал нещадно топить печи.

А во вторник из типографии привезли пачку, и я четверть часа просто стоял над ней и нюхал. Ох и смешно же, наверное, это выглядело со стороны. Но я нарадоваться не мог!

Свежая краска. Серая бумага.

«О угаре печном, как уберечься и как спасать угоревшего».

Тираж вышел в тысячу листков, но мне на руки Полторацкий отсчитал семьдесят — уговор был такой: эту долю я раздаю по больницам даром, остальное типография пустит в продажу.

Семьдесят листков, и на каждом внизу мелко стояло моё имя. Первая моя печатная работа за обе жизни, если не считать статей в журналах, которых здесь не прочтёт никто и никогда. Ведь статьи эти я писал в двадцать первом веке.

Разносил я их три дня. Решил, что раз уж выделили, обойду все больницы города, благо в тысяча восемьсот пятом году их по пальцам перечесть.

Цирюльник Фрол, увидав листки, обиделся было, что грамоте не учён, но Никитин прочёл ему вслух дважды, и Фрол сменил гнев на милость и развесил листки по палатам самолично, гвоздиками.

— Ты, барин, в другой раз про пиявок отпиши, — посоветовал он веско, закончив работу. — Про пиявок народ уважает. А то угар какой-то… Эка невидаль, угорел да оклемался!

— Отпишу, Фрол. Целый листок отпишу. Про то, в каких случаях пиявками не лечат. Вот на это особый упор сделаю, тебе назло! — отшутился я.

Фрол подумал, заподозрил подвох и ушёл оскорблённый. Оскорблённый, разумеется, тоже в шутку.

А в четверг листок выстрелил.

Меня выдернули из конторки под вечер. Прибежал мальчишка с Подьяческой и орал про то, что в подвале у сапожника Митрохина все померли. Я схватил саквояж, но, выскочив во двор, узнал, что Никитин уже там, оказался рядом, у своей хозяйки на Песках, и побежал первым.

Подвал я застал уже пустым. На снегу перед домом, на разостланных тулупах, лежали трое, сапожникова жена и двое ребят, а сам сапожник, шатаясь, сидел у стены. Над ними на коленях ползал Никитин, и по одному взгляду на его работу я понял всё.

Все трое лежали на воздухе, не в избе. Воротники раскрыты, верха одежд распущены. Старшего мальчишку Никитин тёр снегом докрасна и командовал сапожнику, чтобы тот не смел садиться и ходил. Чтобы двигался. Баба уже стонала и возила головой. Меньшой ребёнок дышал.

— Барин! — Никитин поднял на меня лицо, потное на морозе. — Всё по листку вашему! Вынести на воздух, растирать, спать не давать! Я как прибежал, они его всё сами уже правильно сделали… Сосед ихний, грамотный, у будочника листок ваш читал недавно, он и велел тащить всех наружу, до меня ещё! Представляете? Я пришёл, а тут уже идёт вовсю работа. Все живые!

Я опустился рядом с мальчишкой, поймал пульс. Частил, но держался. Зрачки живые. Отойдёт.

Угорели, надышались не того, чего надо. Но спаслись… И всё почему?

Сосед. Грамотный сосед, которого я в глаза не видел и вряд ли увижу. Он прочёл листок у будки, запомнил три строки, и когда пришла беда, строки эти сработали раньше, чем поспел лекарь.

Знание, которое я вложил в бумагу, пошло работать само, по чужим рукам, по чужим дворам. В моём веке это называлось скучно: санитарным просвещением. Здесь это пока что не называлось никак.

Тут вышло чудо! Фактически я смог спасти нескольких человек, даже не приближаясь к ним. Всё случилось само. Так, как я и планировал.

Хотя чего уж там? Сам я такого эффекта не ожидал поначалу.

— Жить будут, — сказал я вслух. — Все четверо. Никитин, голубчик, а ведь это не я их вытащил и не ты даже.

— А кто ж, Михаил Алексеевич?

— Бумага, — сказал я. — Печатная бумага. Запомни этот двор. С него в России началось кое-что важное.

Сапожник, отходившись и отдышавшись, подполз ко