Большой игрок 4 - Эрли Моури

Сбежал вниз, перешагивая через труп, разорванный «Громом Титанов». Внизу с ноги пыром зарядил скоту, пытавшемуся встать на ноги. Думаю, ребра его треснули, кольнули внутренности острыми осколками. Он заорал, захрипел, упал на колени, попытался отползти.

— Ублюдина! Сколько вас здесь? — еще одним ударом, я перевернул его на спину и наступил на грудь. Увидел ужас в его глазах и для большей внятности вопроса навел на него ствол.

— Чет… веро! Не уби… вай! Не надо! — заскулил он. — Еще Бурич на улице! Бурич он слабый!

— Кажется, здесь никого, — все еще держа «Макса», Ольховская выглянула из столовой. — За углом стоит чей-то фургон. Думаю, их.

— Это Бурич! — простонал, лежавший на полу ублюдок. — Не убивайте! Умоляю! Ради всех богов!

Я очень хотел нажать на спуск, чтобы пуля разорвала его мерзкие мозги. Он стрелял в Ларису или не он, я не знал, но достаточно того, что пистолет у него был. И пришел он в мой дом точно не пить чай.

Жива магесса или нет — вот в чем сейчас был главный вопрос, а жизнь воющего от страха скота меня мало интересовала. Наверное, пусть еще поживет — есть к нему много вопросов. А сейчас бегом к Ларисе!

Глава 4

Кровь, папирус и свечи

— Она умерла, — тихо констатировала Ольховская и уронила руку Чайки. Костяшки пальцев магессы стукнули о пол.

Я молчал. Горько было. Сначала мне показалось, что она дышит, но нет — ошибся.

— Сожалею. Очень, очень сожалею, — добавила Анна, подняв ко мне взгляд. — Не знаю, любил ты ее или нет, но она мать твоего ребенка и это особенно печально.

Я по-прежнему молчал, не находя слов для выражения всего того, что сейчас мучило меня. В первые мгновения не находя слов для возражений, будто Лариса — мать моего ребенка, ведь баронесса так на самом деле считала. Сейчас я даже не видел смысла что-то возражать на этот счет. Я только наклонился, чтобы еще раз увидеть лицо магессы, пока его не слишком изменила смерть. Самсонова на редкость красивая девочка, от этого ее вдвойне жаль. Увы, не уберег. И что теперь скажет Весериус? Нет, я не могу быть в ответе за нее, тем более при таких безумных обстоятельствах, но на душе острыми коготками скребли кошки, и витала мучительная мысль, что все могло быть иначе.

Внизу под лестницей жалобно простонал Крапуль — таким прозвищем оставшийся в живых негодяй назвался сам. Руки и ноги его я прихватил крепким жгутом, отложив серьезный разговор на потом.

— Как это у вас вышло? — после минутного молчания спросила баронесса.

— Я же сказал: не смог ее остановить. Выскочила со свой дурной инициативой и дурной магией! Дура, бля*ь — выскочила! — я стиснул зубы, не понимая, зачем Анна снова спрашивает о том, как все это произошло. Ведь рассказал же!

— Я о другом. О ребенке… — пояснила Ольховская, вставая с корточек. — Ей лет восемнадцать, наверное, или еще меньше. Много красится, чтобы выглядеть взрослее. У меня в лицее подруга такая была. И ты прав — дура. Только от этого ее еще больше жалко.

— Отнесу ее в свою комнату, — решил я, подавшись вперед и поморщившись от боли в животе — она снова чувствовалась острее и глубже. Странно, но крови не было — сорочка в том месте наощупь оставалась влажной лишь от моего пота, хотя еще имелись какие-то липкие выделения — на них я пока не обращал внимания.

Не знаю, как здесь работает полиция. Возможно, мне не следовало трогать Самсонову. Быть может, потом на меня насядут проблемы, что я посмел перенести тело с места происшествия, но мне было насрать на полицию, имперское следствие и все возможные претензии от них.

Бережно я поднял Чайку, удивляясь, что она такая легкая — в самом деле птичка. Понес по коридору к распахнутой двери. Голова ее свесилась набок, струйка крови стекла с лица и несколько капель упали на мои брюки. Чайка пахла вовсе не морем, а цветочными духами.

Да, Ольховской следовало что-то пояснить. Насчет этой хреновой беременности. Этот вопрос как бы стоял остро. Не знаю, какие теперь отношения у меня сложатся с баронессой, но очень не хотелось, чтобы она думала обо мне, как о негодяе, который трахает юных девиц и потом забывает о них.

— О ребенке так, Ань… — начал я, входя в комнату, едва не споткнувшись в полумраке о завернувшийся коврик. — Включи свет — там, справа. Даже если она на самом деле была беремена, то ребенок не мой. Вернее, не совсем мой.

— Как не совсем твой? Естэс хоры умыслово? — баронесса повернула рычажок выключателя.

Свет селенитовых кристаллов в хрустальном обрамлении показался необычно ярким, и в нем бледно-голубые глаза Ольховской смотрели на меня с изумлением.

— А так. Я же говорил тебе про Весериуса. Он был в моем теле и познакомился с ней как раз в тот день, когда я призраком залетал к тебе и меня погрызла Сехмет. Весер провел с ней вечер, — начал разъяснять я. — Судя по рассказу, очень веселый вечер. Секс у него с ней был, но с его слов, он в магессу не… как это по приличному говорится… В общем, не кончил. Потому как им всю эту любовную прелесть обломали приятели Ларисы. Весеру даже морду набили — то есть мне. Потом он их наказал магией. Вот и все, если кратко. Не думаю, что Весер соврал. Ему врать нет смысла. Но если он на самом деле в нее кончил, то ребенок лишь относительно мой. А если маг не соврал, то ребенка вообще нет — он только в фантазиях Ларисы. Вот такая путаница и ситуативные сложности.

— Ничего себе водевиль! Такого даже в нашем театре представить нельзя! — Анна отступила, пропуская меня в обход расставленных на полу свечей и листков с магическими знаками.

— А она… — продолжил я, укладывая Самсонову на свою кровать. Да, постель испачкается кровью — и хрен с ней. — Она в Весериуса на самом деле влюбилась. Причем по самую макушку. Я это только сегодня понял из ее рассказа, изначального отношения ко мне. С ней, Ань, произошла жуткая история. Эта девочка из богатой семьи. Папаша ее какой-то видный купец, мать тоже не из простых, преподает магию в университете. При этом Лариса сбежала из дома ради чертова Весера. Искала его, как могла, наняла детективов, и очень многое пережила за эти дни.