Тайное остриё рапиры - Александр Васильевич Чернобровкин

Все так же с надвинутой на глаза соломенной шляпой я быстро прошел через кухню. Вроде бы повара и их помощники не обратили на меня внимания, но с этим головным убором придется расстаться. Я один из немногих дворян, кто ходит в такой шляпе. Остальные парятся в жару в фетровых с самыми разными перьями и султанами.

— Пошли быстро, — сказал я Этьену де Плаке, ждавшему на мостовой напротив входа в трактир.

— Не получилось⁈ — взволнованно спросил он, стараясь не отставать, хотя сильно прихрамывал.

Видимо, переживал за меня больше, чем я сам.

— С чего ты взял? — задал я встречный вопрос.

— Ты быстро вышел, — ответил он.

Мы повернули в переулок. Я на ходу протянул Этьену де Плаке золотой перстень-печатку, на котором был барельеф в виде петуха в профиль, повернутого влево, в прошлое. Клод де Лоран попросил, если будет возможность, принести этот трофей, пообещал заплатить еще пятьдесят ливров.

— Отдашь Клоду, — попросил я и добавил: — На этого петуха расфуфыренного не потребовалось много времени.

— Твою сестру! — восторженно воскликнул он.

Это французский аналог русского «Твою мать!». Не потому, что к матерям больше уважения, а потому, что к сестрам меньше.

— Отдам вечером. Клод пригласил меня на ужин, — пообещал он.

Наверное, хочет узнать, не испугался и не передумал ли я?

— Он богат? — поинтересовался я.

— Его родители были намного беднее моих, но он старший сын, — сообщил Этьен де Плаке. — Они умерли в один год с моими от чумы.

Мы дошли до его дома. Как и большая часть недорогих парижских, он был деревянный на каменном фундаменте, облицованный снаружи и внутри белой штукатуркой, не столько для красоты, сколько по предписанию городских властей для предотвращения пожаров. Скажем так, загорались они медленнее, чем неоштукатуренные, но пылали не менее ярко. Я поднялся на третий этаж, чтобы не гонять хромого туда-сюда. Скрипучая деревянная крутая лестница шла сбоку. По одному пролету между этажами. С площадок на каждом был вход в две комнаты анфиладой. На втором этаже жили хозяева. В первой темной на третьем спал на деревянном топчане одетый слуга лет двадцати семи.

Хозяин огрел его тростью, но не сильно, так сказать, по-отцовски, прикрикнул:

— Хватит дрыхнуть, бездельник! — и просветил меня: — Брат отдал мне самого ленивого слугу!

Вторая комната имела прямоугольное окно с грязными стеклами. Подозреваю, что его не мыли с момента установки. Впрочем, света пропускало достаточно, даже читать можно было. Этьен де Плаке открыл ключом замок сундука среднего размера, деревянного с бронзовыми углами. Внутри лежала скомканная одежда, а сверху пачка писем, перевязанных белой ленточкой, и кожаный мешочек с разными монетами на общую сумму триста ливров.

— Пересчитай, — предложил Этьен де Плаке.

— Доверяю тебе, — сказал я и, не считая, пересыпал монеты в объемный трофейный кошель, который держал форму, благодаря толстой коже, потому что хранились в нем всего два золотых и два серебряных экю и мелочи еще на полтора.

Франциск де Пиноше оказался не настолько богат, как старался показать и как хотелось бы мне. Впрочем, грех жаловаться. Он обеспечил меня на несколько месяцев. Профессия бретёра начинает мне нравиться.

3

8

В Париже есть традиция, называемая открытый стол. Состоятельные люди устраивают обед или ужин для всех своих знакомых, у которых временные трудности с деньгами. Рады будут всем, кто скажет доброе слово щедрому хозяину, а с похвалами, лестью у французов полный порядок. Можно прийти с друзьями. Ты приглашаешь их отведать халявы у своих богатых знакомых, они приглашают тебя. Как мне рассказали, есть целая прослойка дворян, которые вот так и питаются годами: один-два раза в день, зато от пуза. Второй вариант халявы — светские салоны, устраиваемые дамами. На них после ужина слушают музыку и/или говорят об искусстве, философии, политике, религии. Туда пускают только избранных, по рекомендации. Если окажется, что не соответствуешь требованиям, перестанут принимать.

В этом плане Клод де Лоран оказался самым продвинутым из нас троих. Он обходительный, умеет незаметно подкрасться и лизнуть. Этьен де Плаке тоже не промах, но у Клода получалось тоньше, и его приглашали еще и потому, что являлся владельцем имения, пусть и маленького. Если не найдется достойный жених, выдадут дочку за него. К тому же, в последние дни он широко известен в очень узком кругу, благодаря перстню-печатке с петухом. Многие знали о гибели Франциска де Пиноше на дуэли в трактире у Нового моста. Кто его убил, осталось загадкой. Только вот перстень-печатка покойного появился в тот же день на безымянном пальце левой руки Клода де Лорана. Украшение было великовато, постоянно слетало и привлекало внимание к себе и к его новому хозяину, который искренне утверждал, что не имеет к убийству никакого отношения. Он же не дурак, чтобы признаться и понести наказание. По мнению парижских дурочек, то, что такой с виду хлюпик завалил здоровяка, добавляло Клоду де Лорану романтичности. Меня, с моего разрешения, он представлял, как первоклассного фехтовальщика из Италии, у которого берет уроки. Именно благодаря мне, он так повысил свой уровень. Так что и я не в накладе. Мы с ним и Этьеном де Плаке стали постоянными прихлебателями у нескольких богатых парижан, державших открытый стол. Я даже позабыл, когда последний раз ел в трактире «У дуба». Утром служанка Тетеря приносила мне оттуда завтрак, а обедал и ужинал на халяву.

Однажды мы обедали у Эмиля де Габро, помощника парижского бальи, земляка Клода де Лорана. Ему сорок восемь. И голова в отдельности, и тело вместе с ней напоминают грушу. Любит поесть и поболтать. Второе больше, поэтому и зазывает за обеденный стол свободные уши. За десертом — яблочным вареньем со слоеными пирожными — зашел разговор о превратностях судьбы. Хозяин поведал нам о другом своем земляке, который частенько обедал у него, потому что был беден, как и многие младшие сыновья, прибывшие в Париж поискать счастье. Оно нашло его само. За два месяца погибли на дуэлях пять его родственников и один утонул в реке. В итоге он получил в наследство большую сеньорию возле Орлеана с доходом в двенадцать тысяч ливров в год и, устроив прощальную пирушку, уехал туда жить.

— Он сватался к моей дочери, но я отказал, выдал ее за другого, которого считал более перспективным, — поведал хозяин и закончил расстроено: — Кто мог подумать, что очередь дойдет до седьмого по счету⁈

— Тогда у меня дела и вовсе хороши. Я всего лишь третий