Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Чем-то это напоминало перфекционизм. Видал такое у штабных офицеров. Не у крыс, а у тех, кто планировал операции качественно, проверял списки по три раза и не спал ночами, потому что «вдруг что-то упустил». Хорошие люди, в принципе. Надёжные. Но ранние инфаркты у них случались куда чаще, чем у тех, кто реально ходил в бой. Тело ведь не различает боевой стресс и бюрократический, ему-то всё равно, от чего тебя колотит.

— Четыре эпизода в двух пунктах за сутки, — уточнил я, пролистав глазами список. — Опоздание, кот на подоконнике, кот в комнате, и сверху фото с восклицательными знаками. Это рекорд?

Ника моргнула. Потом взглянула на меня так, будто я только что предложил выпрыгнуть из окна… ну, глупость сказанул.— Нет, — сказала она ровно. — Рекорд — семь. Но он был установлен группой из четырёх человек в состоянии алкогольного опьянения. Ты один и, я надеюсь, трезвый.

— Я тоже надеюсь.

Она захлопнула папку.

— Подъёмные зачислены на карту. Карта выдаётся на первом этаже, у коменданта. Терминал для проверки баланса — в холле. Еще вопросы?

— Вопросов нет.

— Отлично. Хорошего дня.

Развернувшись, она пошла по коридору. С все еще прямой спиной, ровным шагом. И ни одного лишнего движения. На её ушах блеснули серёжки — маленькие такие, серебристые, в форме звёздочек. Такие нарочно не заметишь, для этого надо вглядываться, я правда сразу заметил, глаз-то намётанный.

Хм-м. Звёздочки…

Ну, ладно. Карта, подъёмные, двенадцать пунктов правил с примечаниями. Кот-нарушитель, фотография в социальной сети с тремя восклицательными знаками, и староста, которая ведёт учёт с точностью армейского интенданта. Нормальное начало… В Академии я попал в список нарушителей лишь на втором курсе, когда обнаружилось, что подлечивал лошадей в конюшнях по ночам. Там за это, впрочем, не стали штрафовали — просто магистр Теоран дал мне по затылку и сказал «хотя бы высыпайся, тупица».

Подошёл к комнате, открыл дверь. На кровати лежал кот. Тот самый, рыжий. Когда я вошёл, он поднял голову, посмотрел на меня — «а, ты, ну заходи» — и снова свернулся клубком. А на подоконнике тем временем сидел второй, серый-полосатый, с белым пятном на груди. Вчерашний знакомый. Он, видимо, проник через окно, которое я оставил приоткрытым на проветривание.

— Два кота, или же еще два нарушения, — подытожил я. — Ника будет в восторге.

Рыжий зевнул. Серый даже ухом не повёл.

— Вот и замечательно…

* * *

Столовая оказалась ровно там, где вчера ее показывала Полина — одноэтажное здание с широкими окнами и раздаточной линией, за которой женщина в белом колпаке выкладывала кашу с видом человека, давно принявшего неизбежность утренних очередей. Движения у неё были настолько выверенные, что казалось, она могла бы раскладывать кашу с закрытыми глазами и попадать в тарелку с точностью до сантиметра.

Я взял поднос. Каша, хлеб, чай — бесплатно, и вот это слово мне определённо нравилось. В прошлой жизни за бесплатную кашу на фронте порой случались настоящие стычки, ведь ее часто нехватало, а тут — подходи и бери, никто не толкается, не хватает из рук. Цивилизация! Приятно это…

Сел как всегда за крайний стол, подальше от окна, спиной к стене, да поближе к двери в тех. помещения. Как наяву вспоминаю речь старого мастера-инструктора…: Никогда не садись спиной к двери, всегда имей обзор, всегда знай, где выход; в окно может прилететь пару заклинаний.

Паранойя? Возможно. Но лучше так, чем подохнуть. Подобные советы пишут кровью…

Каша оказалась вполне нормальной. Овсяная, густая, с маслом, горячая. Не деликатес, конечно, но после детдомовского рациона Савы и времен моего дества — вполне. Я ел спокойно, размеренно, глядя в окно на кампусный двор, где двое ребят перебрасывались мячом, и думал о том, как распределить подъёмные. Двадцать пять тысяч долга где-то на горизонте, и возвращать обещал — но не сегодня. Сегодня — выжить. Мёд (да и в общем еда наполненная энергией) — обязательно, первая статья расходов. Травы — если найду нормальные, не магазинную труху, в худшем случае нужно будет пройтись по лесам. Блокнот, для записей. Много чего нужно, а денег мало. Как всегда, впрочем.

— Слышь, — раздалось сверху, с интонациями надоедливой мухи, которую никто не звал.

Я поднял глаза. Парень. Высокий, широкоплечий, похож на тех, что качаются для отражения в зеркале, а не для дела. Лицо довольно смазливое, ухоженное, брови выщипаны настолько аккуратно, что сразу видно: кто-то явно потратил на это время и деньги. Зубы отбелённые, улыбка дорогая и гламурная, прям как витрина ювелирного магазина. На запястье часы, которые стоили, вероятно, больше чем мои подъёмные за полгода. Кроссовки белые, с логотипом, настолько чистые, что по ним, кажись, никто ни разу не ходил — по крайней мере, вряд-ли по земле.

За ним стояли двое. Пониже, потоньше, с одинаково уложенными причёсками и одинаковым выражением лиц: «мы с ним, значит мы тоже крутые». Свита… На фронте таких называли «подхвостниками» — бегают за старшим хвостиками и надеются, что его сила перетечёт к ним по проксимальности. Не перетекала никогда, к слову, но они продолжали бегать.

— Ты, детдомовский, — парень положил ладонь на стол, рядом с моим подносом, пальцы растопырил, будто стол мог куда-то убежать. — А это мой стол.

Я посмотрел на стол. Потом на его руку — ухоженную, с маникюром, ни одной мозоли, ни одного шрама. Потом на него. Ну, вот что тут скажешь… За свою длинную жизнь я ладил с командирами, которые сжигали деревни ради «стратегической необходимости». Ладил с дезертирами, способными убить санитара ради обезболивающего. Ладил с богами — буквально, с настоящими богами, пока они не поумирали один за другим. А тут какой-то мальчик с часами.

— Занятные речи, — бросил я и вернулся к каше.

— Ты не слышал, что ли? — его голос стал громче. Столовая вокруг начала затихать, как затихает поле перед грозой — не потому что все прислушались, а потому что шум создают люди, которые заняты своим делом, а когда начинается чужой конфликт, свои дела как-то сами собой замирают. — Э, я с тобой разговариваю!

— Вижу, точнее, слышу, — сказал я, не поднимая головы. — Продолжай.

— Чё «продолжай»? — он наклонился ближе. — Ты рамки не попутал, дворняга?