Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

— И что?

— Ничего. Просто говорю.

Полина отмахнулась от этой информации, как от мухи, и продолжила трясти меня. Я аккуратно высвободил руку, потому что кровообращение в ней — штука полезная, знаю как целитель.

— Полина. Всё нормально. Он подошёл, я ответил, он ушёл. Ничего особенного.

— НИЧЕГО ОСОБЕННОГО? Ты его публично!.. Ты вообще!.. — она захлебнулась словами, и это, вероятно, случалось с ней примерно раз в полгода. — Ладна. Ладна-ладна-ладна. Но я запомнила. И записала. И отправила Машке. И Лёхе. И ещё троим. И… да. Ладно.

Она убежала. Буквально — развернулась и побежала по дорожке, на ходу тыкая в телефон, видимо уже пересказывая кому-то всю сцену с подробностями, которых не существовало и к обеду обрастут новыми.

Я же остался стоять на крыльце. Солнце грело, утро было хорошее, где-то в моей комнате на кровати спал кот, а может два, добавляя нарушений в список Ники. Мажор с его часами и проблемами со здоровьем ушёл. Вернётся, конечно, — такие всегда возвращаются, потому что проигрывать не умеют, а учиться на проигрышах не хотят. Но это потом. А пока — утро, солнце, и откуда-то с территории кампуса доносились звуки, которые я не слышал очень давно.

Удары. Ритмичные, жёсткие, с характерным лязгом металла о металл. Не мечи, конечно, — мечи звучат иначе, я бы не перепутал, — но что-то похожее. Тренировочная сталь.

Эх-х…

Сходить проверить что-ли?

Глава 5

Я пошёл на звук, за столовую, в проход между двумя корпусами, и уткнулся в приземистый зал со стеклянными дверями. Чем ближе подходил, тем чётче раскладывался ритм: удар, отскок, шаг, снова удар. Звенела тренировочная сталь, причем работали парами, и судя по паузам, работали всерьёз. У новичков пауз нет, новички машут без остановки, пока руки держат.

Через стекло я заглянул внутрь: маты на полу, вдоль стены стойка с фехтовальными масками — чёрные сетчатые морды выстроились в ряд, как трофеи. У дальней стены торчал манекен, обмотанный плотной тканью, заслуженно потрёпанной. Две пары работали в центре. Длинные клинки, тупые, гнущиеся на уколе. Я толкнул дверь и встал у края матов, где положено стоять зрителю. У любого зала свои границы, и нарушать их без приглашения дурной тон в обоих моих мирах.

Изнутри ударило знакомым: запах разогретой резины от матов, кисловатый дух старого пота, въевшийся в стены за годы, поверх еле уловимая нота оружейной смазки. Втянув его носом, я едва не зажмурился от удовольствия. По опыту этот букет означал одно — здесь живут всерьёз, здесь готовятся выживать. Воздух гудел от движения: подошвы скрипели по покрытию, дыхание бойцов рвалось в такт выпадам, клинок звенел о клинок коротко и сухо, без театрального лязга. Работали чисто.

Руки зачесались сразу. Вот буквально, ладони вспомнили рукоять раньше, чем я успел это осознать. Пальцы сами сложились в захват, большой лёг поверх остальных, кисть качнулась, проверяя баланс несуществующего эфеса. Руки помнили рукоять давно и крепко, и пусть я целитель, но полевой целитель без клинка живёт примерно до первого прорыва фронта… Стоял я там, смотрел на этих ребят в масках и хотел на маты, как пьяница хочет к бару. Честно, безнадёжно и с полным пониманием последствий…

Ближняя пара разошлась, сошлась снова. Тот, что повыше, давил темпом, и совершенно зря гнал партнёра к краю: я успел увидеть, как у него после каждого выпада на полмгновения проседает левое плечо, открывая бок. Старая привычка тела, экономит силы и платит дырой в защите. На фронте за такую дыру платят дороже. Здесь же просто получишь тупым клинком под рёбра и переведёшь дух. Завидная, в сущности, роскошь.

А последствия простые. Я скосил глаза на собственное запястье. Тонкое, как у писаря. Это тело уронит тренировочный меч себе на ногу ещё до конца разминки, и хорошо если на свою.

— Смотришь или пробуешь?

Сказали слева — низко, ровно, и я повернулся. Крупный мужик, лет сорока трёх, бритая голова, спортивные штаны, через скулу тянулся шрам. Старый, аккуратный, зашитый хорошей рукой. Стоял он у стены так, что я его при входе вписал в интерьер. А это, между прочим, умение! Большие люди редко умеют стоять незаметно. Этого учили.

— Пока смотрю.

— Понимаю.

И всё. Молчание. Он следил за своими парами, я за ним. Бывший силовик, к гадалке не ходи: это читалось по стойке, по развороту плеч, по тому, как глаза держат весь зал сразу. А раз уж я в него всматривался, дар сам собрал сводку: пара старых переломов в кисти, сросшихся криво, но прочно. Переломы рабочие, ударные, такие зарабатывают не об угол шкафа. От кисти взгляд сполз ниже, к правому колену, и там нашёл лёгкий износ. В остальном машина в порядке, хозяин следит. Заправляет не чем попало, смазывает, чистит…

— Завтра в шесть, если решишь. Начинающие.

Он кивнул мне и вернулся к наблюдению. Вот и весь разговор, что мне понравилось. Человек сказал ровно столько слов, сколько требовалось, и ни одним больше. В моей прошлой жизни такие люди обычно дольше всех и жили.

Я вышел на улицу. Завтра. Точно завтра, в шесть, начинающие. Пусть моё тело пока годится только маски подносить, но вопрос решаемый. Только решать его надо сегодня.

* * *

На скамейке во дворе я устроился основательно, как штабной перед картой. Итак, по пунктам. Первое: мёд. Много, оптом, на пару недель вперёд, потому что то, что я задумал на сегодняшнюю ночь, сожрёт ману как пожар сено. Второе: травы для проекта по фитотерапии. Легенда и польза, два в одном, как говорится. Третье: деньги. Подъёмные на карте есть, но барахло афериста надо продавать, благо, есть кому. Полина, вот кто это провернёт быстрее меня и с удовольствием, попрошу завтра-послезавтра. И четвёртое, самое интересное: понять, как вообще работает это тело. По-настоящему понять, по-местному. Через боль, пот и слёзы. Кровь, если уж гулять на все деньги.

Маршрут сложился сам: рынок, потом квартира афериста за реквизитом, потом общага. Я встал и пошёл к остановке.

Автобус, к слову, дался мне куда легче, чем в первый раз. Тогда полсотни чужих болячек ввалились в голову одной кучей, а теперь я держал фильтр: мелочь и хроника мимо, реагируем только на «падает и умирает». Но в автобусе никто не падал, а умирать и подавно не собирался. Прогресс, господа. Учусь жить