Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

мистера Варетотара, – холодно кивнул Лэйд, – но не в человеческом обличье. К тому моменту, когда мы познакомились, он уже начал свое превращение в тысячефунтовую[18] мадагаскарскую акулу на двух ногах. И черт меня побери, если бы я хотел увидеть эту тварь вживую еще раз.

Нет, не хотел бы.

Он вдруг отчетливо вспомнил острую аммиачную вонь – запах крови этой твари. Вспомнил темную подворотню в Скрэпси, в которую они с Торпом ее загнали, вспомнил хриплое затравленное дыхание – и еще тот треск, с которым ворочались хрящи в ее растерзанной картечью груди.

На какой-то миг ему стало жаль это существо. Перепуганное, истекающее слизью и сукровицей из многочисленных ран, так и не завершившее свою страшную трансформацию, покрытое вперемешку лохмотьями человеческой кожи и чешуи, с огромной бесформенной головой, расколотой пополам ужасной зубастой пастью…

Он видел ее глаза – еще не рыбьи, уже не человечьи, похожие на полупрозрачные пузыри, внутри которых животная ярость сменилась отчетливым – совершенно человеческим – страхом.

– Я и забыл, до чего живучи акулы, – произнес Лэйд, ощущая суконную сухость в горле. – Даже с зарядом дроби в груди мистер Варетотара оставался слишком опасен, я сделал лишний шаг – и этот ублюдок едва не разорвал меня пополам. Но только ты успел раньше. Подскочил и вонзил ему кинжал прямо в глаз.

– Приятно было оказать тебе эту маленькую любезность, – Торп негромко скрипуче засмеялся, – ты спасал мне жизнь не меньше. Помнишь тот раз, когда мы загоняли шаловливого мельничного боггарта[19]? Мерзавец подкараулил меня в той чертовой норе и едва не задушил, как цыпленка. Все решила секунда – ты успел схватить меня за сапоги и вытащить прочь, а не то…

Мистер Варетотара был не последним в своем роде, мрачно подумал Лэйд. Были и другие – много других. Джимми Говернор по прозвищу Джимми-Мозги-Всмятку, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд, Ночной Хирург… Некоторые имена сидели в памяти, точно старые осколки, обросшие жестким мясом, почти не тревожа, другие отзывались на прикосновение неприятным зудом.

* * *

Агнесс Мак-Ви. Сумасшедшая проститутка, выходившая по ночам на охоту с ножом в руке. Хладнокровная, как Джек-потрошитель, проворная, как барракуда, непредсказуемая, как течение Кромвелла[20]. Она не просто вымещала злость на случайных прохожих, она следовала какому-то хитроумному ритуалу, потому что только так можно было объяснить те бессмысленные и страшные раны, что она оставляла. Торп придумал четыре плана по ее поимке, но ни один не удался, потому что всякому плану должно хотя бы отчасти предполагать тактику противника. Агнесс Мак-Ви же действовала безрассудно, как тропический шторм, возникая из ниоткуда и так же бесследно исчезая.

Кроссарианских жрецов сложно упрекнуть в чрезмерной открытости. В противоположность болтливым недотепам, которыми Лондонское миссионерское общество бомбардирует африканские и полинезийские берега, кроссарианцы не стремятся нести слово Девяти во всеуслышание. Напротив, предпочитают вершить свои таинства подальше от сторонних глаз и ушей. Мало того, жрицы Аграт, в большинстве своем сами бывшие проститутки, искалеченные церемониальным образом, тоже отнюдь не рвутся откровенничать с «тангата поауэ»[21]. Ни чековая книжка Торпа, ни револьвер Лэйда не служили в этом деле действенными инструментами. Непрерывно увещевая, угрожая, заискивая и обещая, они под конец сумели добиться малой толики откровенности – что раны, оставленные на телах жертв, свидетельствуют о подготовке кроссарианского ритуала «Вахине-Атаахуа», сулящего исполнение сокровенного желания.

Но чего желала эта неуловимая полубезумная хищница? Богатства? Славы? Бессмертия?..

Пятый план Торпа был настоящим произведением искусства, по сравнению с которым сложнейшие планы герцога Веллингтона показались бы прожектами ленивого школяра. Он принимал во внимание такое количество обстоятельств и фактов, что Лэйд испытывал головокружение при одной только попытке понять, какие элементы Торп в него заложил. И этот план удался наилучшим образом, а может, старому доброму Левиафану просто наскучило наблюдать за тем, как Его игрушки кружат друг вокруг друга, и Он на ходу поменял правила игры.

Они поймали ее на углу Роггевен-стрит и Картерет. Безумную женщину с окровавленным ножом в руке и с увесистым мешком за спиной, хохочущую, как гиена. Едва ли она понимала смысл сказанных слов, к тому моменту ее разум блуждал отдельно и где-то очень далеко, но Торп все равно предупредил ее трижды, прежде чем выстрелить.

Они поняли, исполнения какого сокровенного желания она ждала от богов. Поняли лишь после того, как открыли ее мешок и обнаружили там полусгнивший остов новорожденного ребенка, засыпанный сластями, серебряными монетками и игрушками. Агнесс Мак-Ви не хотела богатства и славы, она хотела воскресить мертворожденного сына.

Джимми Говернор, которого «Серебряный рупор» окрестил Джимми-Мозги-Всмятку. Еще один узник Нового Бангора, чей разум разлетелся вдребезги от соприкосновения с Его сущностью. Крепкий, как автоматон с металлургического завода, огромный и свирепый, как огр, скудоумный, как последний дикарь, он не признавал более изящных инструментов для убийства, чем его палица, но орудовал ею так, что внушал невольное уважение даже многое повидавшим канцелярским клеркам. Этот джентльмен оставил после себя трех мертвецов в Коппертауне, следом еще трех в Лонг-Джоне и еще пятерых в Клифе. Скольких он оставил в Скрэпси, доподлинно не знал никто – покойники в Скрэпси были столь расхожим товаром, что учета им никто не вел.

В отличие от прочих убийц, Джимми-Мозги-Всмятку никогда не утруждал себя мудреными замыслами. Он и прежде, кажется, не был человеком великого ума, предпочитающим жить настоящим и не загадывающим на срок более минуты. Столкновение с Левиафаном, изувечившее его рассудок, превратило Джимми в адскую машинку с подожженным запальным шнуром, безумную, бессмысленно мечущуюся и чертовски опасную.

Никто не знал, где и когда он нападет в следующий раз, – как и он сам. Никто не мог напасть на след его укрытий – потому что их у него не было. Никто не мог сцапать его подельников и укрывателей – Джимми-Мозги-Всмятку, как и все психопаты, не нуждался в посторонней помощи. Его первобытная ярость одновременно служила и защитой, уберегая от полицейских облав.

Три недели они с Торпом, сменяя друг друга, прочесывали злачные местечки, рыбные притоны и заведения, пользующиеся такой дурной славой, что сам император Нерон побрезговал бы туда зайти, чтоб утолить жажду кружкой дешевого портера. Изматывающая тяжелая охота, по сравнению с которой даже африканское сафари показалось бы необременительной прогулкой по саду.

Они нашли его, лишь вернувшись к примитивным инстинктам, сделавшись подобием диких животных. И встреча вышла на славу. Джимми-Мозги-Всмятку превзошел все их ожидания. Отчаянно сильный, отчаянно быстрый, со своей смертоносной палицей в руке, он двигался, как молодой ягуар, – притом что в животе и груди у него сидела дюжина револьверных пуль.

Это существо более не было человеком, Левиафан причастил его своей проклятой кровью, устроив в свиту из прочих отродий и чудовищ. Щеки у него лопнули, зубы выдвинулись далеко вперед, сросшись в тупую крокодилью пасть, волосы превратились в клочья окровавленной шерсти, а глаза… Позднее, вспоминая эту встречу, Лэйд ощущал колючую дрожь в желудке. И вовсе не потому, что в тот раз они с Торпом оказались так близко к смерти, что могли бы по-приятельски пожать ей руку. Потому, что он помнил эти глаза, кроваво-красные, забранные сросшимися прозрачными веками, в которых животная злоба бурлила в смеси с человеческим отчаяньем.

Он не выбирал для себя такой судьбы, понял Лэйд, пытаясь перезарядить бесполезный револьвер. Несчастный