Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

– Хеффалумпа? – Торп приподнял сразу обе брови. – До меня доходили слухи, но чтобы лично… Нет, никогда.

– О, тебе он непременно понравился бы. Вообрази помесь носорога и гориллы, которая весит триста стоунов[25] и обладает нравом изнывающего от ярости той-терьера. Эта зверюга способна растоптать танк, а ее хобот легко сминает вековые деревья.

– Милое создание.

– И сообразительное в придачу. Оно не совалось в город, но взялось разорять лагеря контрабандистов-полли. Налетало в ночи, точно взбесившийся бульдозер, давило ногами зазевавшихся людей, разрывало хоботом, а мертвецов утаскивало в джунгли, чтобы там не спеша дробить их зубами, высасывая костный мозг.

Торп хмыкнул.

– Унция толченого стекла, три унции сухой календулы, капля венозной крови…

– Я знаю твои методы, Бенджи, и всегда держу их в уме. Но иногда простые средства – самые действенные.

– Да ну?

– Я распорядился выкопать на опушке яму глубиной в восемь футов и залить ее горячей смолой. Сверху уложили легкий деревянный настил, поверх него я поставил набитое сеном чучело, которому пожертвовал свой плащ. Хеффалумп, конечно, не смог игнорировать такое изысканное приглашение к ужину. Бросился на чучело, чтобы растерзать, но провалился в яму. Господи, ну и кричал же он!.. А издох только к утру, несмотря на то, что я всадил в него две дюжины пуль из штуцера, – захлебнулся в чертовой смоле…

Торп внимательно слушал, потом одобрительно кивнул головой.

– Неплохо сработано. Я сам не справился бы лучше.

Лэйд вздохнул, устраивая Хиггса на прежнем месте, заботливо, как мать устраивает младенца в колыбели.

Ложь, Бенджи, подумал он. Ты просто щадишь самолюбие старого тигра. Ты сделал бы эту работу куда лучше. Быстрее, чище, аккуратнее. Я ведь помню, как ты справлялся с Его порождениями в тех случаях, когда увещевания теряли силу и приходилось снимать оружие со стены. Ты никогда не мучился неуверенностью и страхом, в отличие от меня. Всегда безукоризненно одетый, доброжелательный, мягкий, ты в одно-единственное мгновение преображался из благообразного викторианского джентльмена в хладнокровного тореадора со шпагой в руках – и я не помню случаев, чтобы тебе требовалось наносить второй удар.

Господи, как же я завидовал тебе в ту пору!

Искусство охотника, выглядевшее в твоих руках элегантным, как хирургический ланцет, в моих делалось грубым, непослушным и увечащим. Твои методы, неизменно аккуратные, почти изящные, не шли ни в какое сравнение с моими, несмотря на то, что я старательно постигал под твоим руководством новую для себя науку.

Черт возьми, это был долгий, очень долгий путь, еще более сложный, чем экспедиция Стенли и Ливингстона по кишащим опасностями танзанийским джунглям.

Не раз и не два я заявлялся на порог твоей лавки под утро, при этом выглядел так, будто побывал на сервированном для аллигаторов закусочном столике. Растерзанный, в лохмотьях, истекающий кровью и бессильной злобой… Тебе обыкновенно хватало одного взгляда, чтобы все понять. «Неудачная ночка, Лэйд?» – невозмутимо спрашивал ты, приподнимая полуседую бровь. «Да, – говорил я, лязгая зубами, – неважная». Ты никогда не корил меня, не насмешничал, не обращался так, как принято с недалеким подмастерьем. Вместо этого ты отставлял чашку недопитого чая, поднимался, надевал плащ, брал в руки трость – и все делал сам. Безукоризненно чисто. С той легкостью, которая мне тогда казалась почти пренебрежительной.

На южной оконечности острова обосновалась стая веспертидов, смертоносных отродий, являвших собой плод противоестественного союза человека и летучей мыши. Днем они спали в гнезде, а ночью, свистя и улюлюкая, набрасывались на деревни полли. Они разоряли тростниковые хижины, будто те были сделаны из рисовой бумаги, и утаскивали воющих от ужаса жертв в небо, зачастую разрывая прямо в воздухе, упоенно воркуя друг с другом в свете луны и пожирая окровавленные потроха. Из человеческих костей, обсосанных до сахарной белизны, они сооружали изысканные украшения, кулоны и подвески, а черепа, исписанные непристойностями и набитые навозом, хихикая, подкидывали кому-нибудь на порог.

Я потратил три ночи и расправился с двумя тварями, едва не лишившись глаз и сломав ногу. Ты истребил все гнездовье, потратив едва ли более трех часов, – при помощи химического карандаша, старого желудя и серебряного наперстка.

Незадолго перед этим ты самолично уничтожил поселение акефалов, плотоядных тварей, лишенных головы, однако обладающих полной зубов пастью на торсе, делающих их похожими на смертоносных сухопутных акул. Я видел это поселение издалека, и – черт возьми! – я бы не сунулся туда, даже если бы за моей спиной был полк королевской морской пехоты с ручными картечницами. А ты сунулся – когда сделалось ясно, что уговоры бесполезны, – и истребил их, без жалости, но и без злорадства, в считаные часы, оставив лишь груду мертвых тел, дотлевающих в огромном кострище.

Ты был легендой этого города, Бенджи, задолго до того, как мне самому предстояло сделаться Бангорским Тигром, легендой куда более красивой и звучной, чем мне суждено когда-либо стать. Не потому, что ты был силен и не знал равных в схватке, – здесь всегда хватало охотников, ловко орудующих шпагой и револьвером. Не потому, что обладал сверхъестественным чутьем или удачей – встречались здесь и такие уникумы, которым благоволила судьба. Нет, если ты чем и заслужил безмерное уважение Нового Бангора, так это тем, что в любых обстоятельствах оставался джентльменом.

Ты не искал драки, но никогда не отступал прочь, видя, что она неминуема. Ты не стремился причинять боль, но, если это становилось единственным выходом, делал это быстро и милосердно, как врач. Ты проливал чужую кровь, и обильно, но в то же время не боялся расплачиваться своей собственной, если в этом возникала необходимость, и, надо думать, легко мог бы отдать ее всю до капли во имя благородной цели.

Я ведь помню ту девчонку, с которой ты возился. Многие другие не помнят, и немудрено – разглядишь ли ее крохотную фигурку за вереницей страшных чудовищ, которых ты уничтожил или обратил в бегство… Но я отчетливо помню.

Соседская девчонка, дочка миссис Хаффт, украсила волосы веточкой клиантуса с пунцовыми цветами в виде миниатюрных сердец, позабыв про все предостережения. Это растение выглядит невинно, даже мило, но полли не случайно опасаются даже прикасаться к нему, считая величайшим из табу. Тем же днем к вечеру у нее разболелась голова, начался озноб и мелкая дрожь по всему телу, а ночью…

Ночью она пропала из своей спальни, вернувшись лишь под утро, перепачканная землей и чужой кровью, хохочущая, приплясывающая, жадно грызущая чье-то оторванное ухо. Она была безумна и очень опасна, связать ее удалось ценой больших жертв, и только после этого кто-то наконец сообразил послать за тобой. Миссис Хаффт рыдала, ей уже мерещились локомобили Канцелярии на мягком каучуковом ходу, но ты с порога заставил всех вокруг заткнуться и успокоиться. «Дело ясное, – сообщил ты, открывая саквояж, инструменты в котором лежали с медицинской аккуратностью. – Кикокико. Это злокозненный дух, живущий в цветах клиантуса, он проникает через ухо в мозг человека и завладевает его рассудком. Случай скверный, много времени упущено, но…»

Ты больше не стал ничего объяснять. Сел возле постели девочки и три следующих дня не отходил от нее ни на шаг. Ты смачивал ее лоб какими-то зельями, бормотал молитвы на неизвестных мне языках, делал самому себе кровопускания при помощи