Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

я только не делал, пытаясь покинуть остров. Черт возьми, как-то раз я оседлал демонический поезд и, веришь или нет, сделал на нем восемь миль! А однажды… Не помню, рассказывал ли тебе об этом. Однажды я настолько отчаялся, что отправился прочь пешком! Пешком, во время отлива, по морскому дну…

Торп вздохнул, потирая пальцами высокий бледный лоб.

– Ты ведь знаешь, что я не всегда был охотником?

– Допустим.

– В прошлой жизни, прежде чем меня призвал Новый Бангор, я был филологом, – Торп слабо улыбнулся, будто бы припоминая что-то забавное, полузабытое, – специалистом по англосаксонской литературе и мифологии, кабинетной мышью, не показывающей носа за порог. Но у меня был приятель из Монмута. Как-то раз он поделился ценным наблюдением, которому я тогда не придал значения, вспомнил лишь здесь… Он не был какой-то важной шишкой из адмиралтейства, обычным корабельщиком из числа тех, что устраивают морские круизы по маршруту Лондон – Тасмания. Скотленд-Ярд организует такие для одиноких джентльменов, неравнодушных к чужому добру. Поместье Брикендон[16] – не слыхал?

– Нет.

– Каторжники, сказал он, в массе своей пестры и не похожи друг на друга. Фальшивомонетчики из Кроуборо, убийцы из Сифорда, брайтонские разбойники, нортгемптонские душители… В жизни не найдешь столь разношерстной публики, как на борту каторжной посудины, даже в парламенте! Но через некоторое время, проделав этот рейс раз пять, постепенно начинаешь вычленять отдельные лица из общей массы, мысленно разделяя их на две категории. Первая – молодые и сильные. Физически крепкие, уверенные в себе, не дураки подраться, нередко уже имеющие кровь на руках, они с первого дня на борту играют мускулами, заедаются с охраной, точат тайком самодельные ножи и шлепают картами. Вторая категория – старики вроде меня и увечные калеки. Седые, вялые, бесцветные, слишком слабые и немощные, чтобы кому-то угрожать, равнодушные ко всему, включая собственную судьбу, они готовы безучастно сидеть на солнышке целый день, поплевывая в воду. Первые смотрят на них презрительно – дряхлая капуста, ничтожества. Но знаешь что?

– Что? – покорно спросил Лэйд.

В серых глазах Торпа мелькнула бесцветная искорка.

– Сделав несколько рейсов, мой приятель заметил одну странность. Каторжники из первой категории, которых он привозил к тасманским берегам в прошлые разы, отчего-то резко теряли в количестве. В то время как каторжники из второй категории оставались почти в том же числе. Сильные исчезали, а слабые продолжали жить. Разве не загадочно? Разве это не нарушение выведенного почтенным Дарвином закона жизни?

– Не так загадочно, как проклятые восемь пенни, которые я уже месяц пытаюсь сыскать, – пробормотал Лэйд. – В чем разгадка?

– Мой приятель разбирался некоторое время, но все же разобрался. Первые были сильны. Но это не было их спасением, это было их погибелью.

– Объясни.

– Сила – полезная штука, но имеет значение, лишь только когда располагает точкой приложения себя к чему-то в пространстве. Лишенная такой точки, запертая внутри себя, она быстро превращается в саморазрушающую искру, исходящую жаром, слепой кинетический сгусток. Оказавшись на тасманских берегах, в чудовищных условиях, кажущихся кошмаром для белого человека, сильные погибали первыми. Их сила, ярость, самоуверенность не давали им покорно подставлять голову, принимая смерть. Они боролись и…

– Умирали еще раньше?

Торп осторожно кивнул.

– Некоторые бросались на охрану – и получали свои несколько гран свинца между лопаток. Другие удирали в джунгли, где их пожирали леопарды, или сигали в воду, не подозревая о смертоносных рифах и акулах… Сила не может оставаться в покое, она обречена искать выход и крушить стены в его поисках. Не понимая, что губит саму себя, будучи заключенной в замкнутый круг саморазрушения. В то же время увечные, старики и калеки спокойно существовали, иной раз весьма внушительное время. Не томимые силой, не испытывающие соблазнов, они были согласны просто жить в любом качестве – и жили гораздо дольше своих незадачливых и более сильных товарищей. Вот тебе и Дарвин.

Лэйд заворчал, потирая подбородок. Сам не зная, что испытывает, досаду или облегчение.

– Премилая история. Ты имел бы с ней успех на каком-нибудь благотворительном обеде. Может, даже какая-нибудь расчувствовавшаяся дама подарила бы тебе шиллинг.

Торп пропустил остроту мимо ушей, его глаза сохранили сосредоточенный серый цвет – цвет холодной земли, укрытой густой тенью ветвей.

– Завтра по всему Хукахука расцветут лепидодендроны[17] – и никто не обратит на это ни малейшего внимания, будто так и положено. А может, коровы начнут давать вместо молока чистый джин, или у нас появится новый зеленый цвет – никто и ухом не поведет… Человек, которого Он привел сюда, должен научиться не просто смиряться с невозможным, он должен принимать его всеми фибрами души. Создать вокруг разума слой мягкой брони, чтобы не разбить его вдребезги. Это тяжелая работа, Лэйд, для которой надо уметь стреножить собственную силу, унять вопящие от ужаса животные инстинкты, влекущие к гибели. Иначе… Мы оба с тобой знаем, что получается из людей, которые оказались слишком слабы, чтобы принять Его правила. И что могло бы случиться с тобой, если бы ты вовремя не обуздал агонизирующий рассудок.

Да, подумал Лэйд, превосходно знаем.

– Ты ведь помнишь мистера Варетотара?

– Макету Варетотара? – уточнил Лэйд без особой охоты. – Здоровяк-полли с острова Мотуарохия, который едва не разломил меня надвое, как спичку?

– Да, он самый. – Торп улыбнулся, но его серые глаза сохранили прохладу неглубокого илистого пруда. – Я часто вспоминаю его, когда речь заходит о том, как не взятая под контроль сила, одержимая запутавшимся рассудком, способна погубить человека. Мистер Варетотара, если не ошибаюсь, попал сюда прямиком из тюрьмы?

– Да, из тюрьмы в Окленде. Там вышла какая-то дурацкая штука с юрисдикцией, прокурор Колониального офиса Ее Величества и местная администрация туземных племен сцепились друг с другом за право надеть ему на шею пеньковый галстук. Мистер Варетотара воспользовался предоставленной ему отсрочкой наилучшим образом – выломал решетку на окне и сбежал, прихватив рыбацкую лодку.

Торп кивнул, и Лэйд даже удивился, что его немощная тонкая шея не произвела при этом колодезного скрипа.

– О да, мистер Варетотара не был покорным и трепетным гражданином, бледнеющим перед носителями закона. Подобно своим предкам, полинезийским воинам, он был свободолюбивым дикарем, не признающим над собой ничьей власти. Способный голыми руками крушить стальные решетки или отправиться через океан на утлой лодчонке.

– Макету Варетотара был убийцей, – сухо заметил Лэйд. – На Мотуарохии он убил пятерых – вдову и ее детей. Размозжил им палицей черепа. Только потому, что счел, будто его обманули при оплате работы. Так что в некотором смысле я рад тому, что мистер Левиафан заключил его под свою юрисдикцию, куда более могущественную, чем у всего флота Ее Королевского Величества…

Костлявые руки Торпа вяло шевельнулись на подлокотниках кресла, точно пара мертвых истлевающих китов на своих ложах.

– Не помнишь, сколько он протянул здесь?

– Месяц, – кратко отозвался Лэйд, – немногим больше месяца.

Торп кивнул.

– А ведь у себя на родине он служил образцом несгибаемого упрямства и силы духа… Увы. Его разум быстро сломался, столкнувшись с Его законами и правилами, не в силах принять составляющую, которую дикарский рассудок считал невозможной. А сила, лишенная разума, неумолимо повлекла его к гибели. Помнишь, чем он кончил?

– Я помню