Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Анастасия тогда была на стороне мужа. А мне, наоборот, это все на руку. Только с подобными красками я смогу выйти на пленер. Правда, «позаимствовать» их незаметно будет сложно.

В углу стола вижу несколько чистых холстов небольшого формата, на подрамниках. Наверное, для этюдов. Идеально.

Пальцы сами тянутся к кистям. Трогаю упругий ворс, провожу подушечкой по деревянной ручке, и по телу разливается такое знакомое, почти забытое тепло. Как же я скучала по этому чувству.

Но нет, «позаимствую» это все я потом. Обязательно. Если, конечно, не найду способ купить самой.

А сейчас мне требуется другое. Проверяю ящики и нахожу нужное. Быстро забираю пачку листов. Взгляд цепляется за черный толстый стержень — итальянский карандаш, беру и его. И специальный металлический держатель.

Здесь же нахожу сухие белила, которые похожи на мел, щетинную кисть…

Копаюсь долго, и потому не сразу обращаю внимание на приближающиеся шаги и голоса. Когда спохватываюсь, воровато прижимаю все позаимствованное к груди и крадусь к двери.

Прислушиваюсь. Шаги приближаются, а я задерживаю дыхание.

В этот раз мне везет: кто-то проходит мимо мастерской, звук шагов все удаляется. Не испытывая больше судьбу, я выскальзываю за дверь и быстрым шагом, почти бегом, направляюсь к своей комнате.

Жутко боюсь быть пойманной, но вместе с холодком от страха в груди разливается предвкушение. Я еще не знаю, что буду рисовать, но обязательно покажу им, на что способна.

У самой комнаты я почти сталкиваюсь со служанкой, ловлю ее удивленный взгляд. Но видеть она должна лишь листы бумаги, остальное закрыто ими, так что я почти не паникую. С каменным лицом прохожу мимо нее. Бумагу-то мне можно брать?

Зайдя в комнату, я выдыхаю. Ноги подкашиваются, приходится опереться о стену, чтобы не сползти на пол.

Не столкнулась со свекровью — это уже успех. Слышу мужские голоса и узнаю в одном из них принадлежит Константина. Муж приехал?

А значит, мне надо спрятать мои «трофеи». Не уверена, что сейчас подходящее время, чтобы попасться с поличным, иначе не смогу взять… вернее, занять у Сергея краски и холсты.

Для начала кладу все на кровать и ищу взглядом место. Здесь явно убирается не Анастасия, а служанка, и надо сделать так, чтобы она ничего не нашла.

Зачем-то заглядываю под кровать и нахожу там ночной горшок. М-да.

И в этот момент где-то внизу раздаётся голос:

— Барин! Константин Дмитриевич! Вас к ужину зовут-с!

Почему только его? А меня кормить не надо?

В любом случае придётся, или этот барин вдовцом станет очень даже скоро.

Прячу все свои «трофеи» под подушку и наскоро привожу себя в порядок. Приглаживаю растрепавшиеся волосы, поправляю платье.

В зеркале отражается раскрасневшаяся, с блестящими глазами девица. На вид — сама невинность. Никто не догадается, что десять минут назад эта «невинность» украла чужие художественные принадлежности и планирует еще одну вылазку позже.

Столовая оказывается большой, с длинным дубовым столом, тяжёлыми портьерами и огромной люстрой под потолком, в которой дрожат огоньки свечей. Пахнет жареным мясом и чем-то сладким.

Всё семейство уже в сборе.

Во главе — Константин. Сидит прямо, с непроницаемым лицом, и смотрит куда-то в пространство поверх тарелки. Слева от него — Елена Петровна, величественная, как корабль под всеми парусами. Справа — Сергей, с отсутствующим видом ковыряющий вилкой в салфетке. Место рядом с Сергеем пустует. Моё?

— Явилась, — констатирует Елена Петровна, едва я переступаю порог. — Хорошо хоть, не заставила ждать. Садись.

В её голосе столько яда, что им можно травить крыс.

Я молча прохожу к своему месту. Константин даже не смотрит в мою сторону, Сергей поднимает глаза на секунду, равнодушно скользит взглядом и возвращается к созерцанию салфетки. Какое милое и дружное семейство… Вот не зря я замуж, конечно, не торопилась при нормальной жизни.

Ужин начинается в гробовой тишине. Слуги бесшумно разносят блюда: суп, какая-то дичь, запечённые овощи. Я почти не чувствую вкуса, механически жую и стараюсь не поднимать глаз.

Тишина давит на уши.

— Константин, — вдруг начинает Елена Петровна, и в её голосе появляются те самые нотки, от которых у меня внутри всё сжимается. — Я должна тебе кое-что сказать.

Муж медленно поднимает взгляд на мать. В его серых глазах — ни удивления, ни любопытства. Только усталое ожидание.

— Я слушаю.

— Твоя жена… — Елена Петровна делает паузу, смакуя момент. — Анастасия Федоровна, — она выделяет имя с таким презрением, будто это ругательство, — ведёт себя совершенно неподобающим образом.

Константин переводит взгляд на меня. Холодный, тяжёлый, как приговор.

— Что на этот раз?

Глава 10

У меня перед глазами успевает пронестись вся жизнь, причем не только короткая часть в роли жены Насти Градовой.

Как она успела узнать? Та служанка из коридора меня сдала? И что теперь будет? Мои рисовальные принадлежности просто отберут? Или еще устроят что-то?

Как назло, я совсем не помню, полагались ли какие-то наказания взбалмошной супруге?

Или она съеденные фрукты пересчитала?

— Она при всех, при постороннем человеке, заявила о своем желании поступать в училище! — голос свекрови взлетает до высоких нот. — Ты представляешь, какой позор? Твоя жена будет толкаться среди мальчишек, таскать мольберты, выставлять себя на посмешище! Я едва не сгорела со стыда!

Я медленно моргаю. Так она устраивает истерику из-за этого? Фух. Мои сокровища в безопасности. Я отказываюсь справляться со всем этим кошмаром без возможности выплескивать эмоции на бумагу.

Но, похоже, я рановато решаю, что проблема — не проблема.

— Это правда? — Константин смотрит на меня в упор.

Я поднимаю подбородок. Отступать поздно.

— Да. Это правда. Я хочу учиться живописи.

За столом наступает такая тишина, что слышно, как потрескивают свечи на люстре.

— Ты… хочешь… учиться, — повторяет Константин медленно, будто пробует слова на вкус.

В его голосе нет гнева. Нет даже раздражения. Только ледяное, спокойное недоверие, от которого мне становится по-настоящему страшно.

— Ты никогда не держала в руках ничего тяжелее зонтика. Извела сперва отца, а теперь изводишь меня. Кто вышла замуж, чтобы, — он обозначает кавычки неуловимым, но понятным изменением интонации, — «сидеть дома и рожать детей», хочешь в училище.

— Да, — говорю я твердо, хотя понимаю, что ответ, очевидно, неправильный. — Я хочу научиться рисовать.

— Научиться рисовать, — эхом отзывается Константин. Он вдруг усмехается, коротко и зло. — Тебе мало скандала, который предшествовал нашему браку? Может, ты ещё и работать собралась? Еще что устроить? Анастасия, я уже говорил тебе, разбираться со вспыхнувшими по твоей вине пожарами у меня совершенно нет времени.

Боже, да какие проблемы.

— Константин, я серьёзно…

— И я серьёзно, — обрывает он. Голос его становится