Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

— Значит, пока обойдемся без кровопускания, — вздыхает Григорий Иванович, кажется, расстроившись. — Если станет хуже, обращайтесь.

— Обязательно обратимся, — мрачно отвечает муж, не оборачиваясь.

Мне слышится в этих словах предупреждение.

Константин дожидается, когда меня быстренько осмотрят, померят пульс и выдадут устные рекомендации. Уходит вместе с врачом, напоследок сверкнув на меня гневным взором.

И я остаюсь одна, предоставленная самой себе. Конечно, хорошо, но что теперь делать?

Желудок подсказывает, что пора бы поесть. А значит, надо найти кого-то из прислуги или кухню. Может, так и память быстрее придет, если я сама по дому прогуляюсь?

Выхожу из комнаты, мягко закрыв двери. Иду наугад. Прохожу комнату с диванами и столиком, выхожу в коридор. Слева слышны причитания Елены Петровны, поэтому смело сворачиваю направо.

Поплутав по дому ещё немного, я не нахожу никого из прислуги. И кухню, к сожалению, тоже. Зато нос улавливает знакомый запах растворителя. Иду на него, открываю очередную дверь, и…

Мастерская. Это точно она. В центре комнаты, повернутый так, чтобы хорошо падал свет, стоит мольберт с недорисованной картиной. На столе баночки, намешаны краски, лежат кисти. В углу сложены холсты. На диване… спит Сергей, сладко посапывая.

Художник устал, картина маслом. Мне и правда хочется это нарисовать, но боюсь, за такую сатиру Елена Петровна открутит мне голову.

Я подхожу к мольберту, ведомая обычным любопытством. Сергей рисовал вазу с цветами. Вот она, стоит на табурете, накрытом тканью. Цветы уже подвяли, что подсказывает мне: художник мучается с натюрмортом со вчерашнего дня как минимум. И то недоделал.

Взгляд по привычке сразу замечает несколько ошибок, потом еще парочку. Да блин, тут проще все перерисовать! Хотя, если поправить вот здесь…

Я беру в руки кисть, пробую краски, замешанные на палитре. Не засохли, подойдет. Делаю пару мазков, поправляя форму и тени, потом решаю добавить объем…

Прихожу в себя, когда натюрморт уже готов. Вот ведь, увлеклась! А хотела только немного поправить.

— Сереженька, как продвигается работа? — слышу полный меда голос Елены Петровны, доносящийся из-за двери. — Я войду, или не отвлекать тебя?

Пока Сереженька не ответил, я кидаюсь к шторе.

Глава 6

— Сережа? Я вхожу? Je t’ai apporté une collation.

— М-м-м…

Успеваю спрятаться за тяжелую портьеру до того, как меня замечают. По крайней мере, никто не реагирует на то, что штора немного качается. Видимо, внимание Елены Петровны сосредоточено на другом. Слышу стук, как будто что-то положили на стол, а потом…

— Сережа, какой ты молодец! Très bien! Ты талант! — раздаются восторженные возгласы.

Талант? Серьезно? Она хоть видела, что там было до того, как я взялась за кисть?

Может, не стоило мне прятаться? Насладилась бы выражением лица Елены Петровны, когда она бы узнала, что вмешалась я.

Нет, пока не разобралась в обстановке, буду осторожничать. Признаться всегда успею. Постою немного в укрытии, послушаю. Даже интересно, что скажет на это Сергей.

Но вместо разговора я вынуждена слышать, как Елена Петровна смачно целует сыночку и пытается его растолкать, а тот отмахивается.

— Да что же вы пристали, маменька? Я все закончу до завтрашнего утра. Павел Геннадьевич подождет, что-нибудь придумаю.

— Так она еще не закончена? — ахает Елена Петровна, — Ты слишком к себе критичен, Сергей. На мой взгляд, все и так хорошо. Но тебе виднее, конечно.

Тишина. Она наступает неожиданно, и я даже дышать стараюсь медленно, чтобы меня никто не услышал. А затем раздается тихий, но полный потрясения голос Сергея:

— Это я нарисовал?

И снова тишина. Я представляю его лицо: ошарашенное, с мутными со сна глазами, уставившееся на холст. Наверное, трет глаза, думает, что ему мерещится.

— Сереженька, не пугай меня. Что же это такое? Ты не ранен? Дай посмотреть…

— Маменька, полно. Я в порядке, не надо трогать мою голову!

Слышится возня. Потом Сергею все же удается убедить мать, что он полностью здоров, и потерей памяти не страдает. Видимо, Елену Петровну напугал мой случай.

— Пойду, распоряжусь насчет ужина. Прикажу сделать твою любимую утку в яблоках. А ты отдохни, сынок.

Сергей насилу избавляется от внимания матери. Если бы меня так доставали, я бы тоже предпочла компанию друзей и не появляться дома как можно дольше. Но Сергея все равно не оправдываю.

— Чертовщина какая-то, — бормочет он, расхаживая по комнате и иногда останавливаясь.

Мысленно потешаюсь над ним и даже думаю выйти из-за шторы. Но потом вспоминаю, что люди в прошлом были очень впечатлительными, верили в мистику и всякое такое. Еще удар беднягу хватит, а я буду виновата. Поэтому остаюсь в укрытии.

Сергей, наконец, выходит. Жду несколько минут и выглядываю из-за портьеры.

Мастерская пуста. Холст Сергей унес. Интересно, в училище понес или в церковь, проверять на чертовщину?

Зато на столе стоит поднос, на котором тарелка с яблоками, нарезка сыра и графин… с чем-то. Елена Петровна принесла диточке перекус и заодно опохмел? Кажется, мне уже начинает нравиться эта женщина. В смысле, ее предусмотрительность, конечно, а не то, что она меня на дух не переносит. Я забираю фрукты и сыр себе, уношу все в свою комнату, и уже там съедаю все.

Сажусь на кровать, жую яблоко и смотрю в окно. За стеклом — заснеженный сад, голые ветки деревьев, какие-то хозяйственные постройки. Красиво, черт возьми. Прямо как с картины Саврасова или Левитана. Только морозно и очень, очень далеко от моего дома.

Яблоко оказывается удивительно вкусным — сочным, сладким, с легкой кислинкой. Наверное, свои, из подвала. Я съедаю его до огрызка, потом второе, и только когда пальцы становятся липкими от сока, понимаю, что делаю.

Надо же. Я в чужом теле, в чужом времени, у мужа, который подозревает меня в сумасшествии, и у свекрови, которая меня ненавидит. А я сижу и ем яблоки, украденные со стола беспутного деверя.

Жизнь определенно удалась.

Доев, я просто ложусь на кровать и, поддавшись навалившейся усталости, прикрываю глаза. Полежу так немного, совсем чуть-чуть…

Сон приходит неожиданно. Еще минуту назад я проваливалась в темноту, а теперь стою посреди залитой солнцем улицы, и сердце колотится где-то в горле от предчувствия чего-то важного.

Я не я. Вернее, я — но не та, что сейчас. Я — прежняя Настя. Настоящая. Та, чье тело я заняла.

Она стоит у ограды городского сада, прячась в тени лип, и смотрит сквозь кованые прутья. Платье на ней легкое, светлое, с кружевами. Явно новое, явно дорогое, но подобранное с таким вкусом, что сразу чувствуется: купеческая дочка старается выглядеть благороднее, чем есть. Шляпка сдвинута чуть набок, в руках — зонтик от солнца, но она не раскрывает его, потому что все внимание — туда, в глубину сада.

Я чувствую ее волнение,