Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Там, в саду, на скамейке, сидят двое военных. Один — пожилой, с усами и эполетами, другой…

Другой — высокий, светловолосый, с благородной осанкой. Он смеется чему-то, запрокинув голову, и солнце играет в его волосах, превращая их в расплавленное золото. Мундир сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и слаженную фигуру. Лица не разглядеть — далеко, — но что-то в самом его образе, в том, как он держится, заставляет сердце пропустить удар.

Константин. Это он. Моложе, чем сейчас, лет на пять, наверное. Еще не тот холодный, уставший мужчина с ледяными глазами, а молодой гвардейский офицер, который, кажется, весь мир готов обнять.

И я — прежняя Настя — смотрю на него, и внутри меня разгорается пожар.

— Кто это? — шепчу я, хотя не я, это она шепчет стоящей рядом подруге.

— Его Светлость Градов, Константин Дмитриевич, — отвечает та, жеманно вздыхая. — Красавец, правда? Но для таких, как мы, неприступен. Градовы — древний род, чуть ли не с основания Светлоярска тут…

А Настя смотрит и не слышит. Она видит только его, этого светловолосого бога, который смеется так легко и свободно, будто нет в мире забот.

И в голове у нее, как молния, бьет мысль:

«Мой. Будет моим».

Эта мысль горячая, отчаянная, бесстыдная в своей дерзости. Купеческая дочка, без титула, без положения, без связей — и дворянин.

— Ты что, Настя? — подруга толкает ее в бок. — Очнись! На такого не зарься, только сердце разобьешь.

А Настя улыбается краешком губ и не сводит с Константина взгляда.

«Посмотрим».

Картина меняется.

Теперь она в отцовском доме, в гостиной. Напротив сидит отец — тот самый, что выгнал меня сегодня на мороз. Но здесь он другой. Не злой, не усталый, а скорее растерянный.

— Ты с ума сошла, дочка, — говорит он, качая головой. — Константин Градов? Да у него ни кола, ни двора! Одно название, что дворянин. Долгов — воз и маленькая тележка. Отец его, царствие небесное, преставился, когда старший сын на войну ушел. Младший все спустил, а этот теперь расхлебывает. Женихов тебе мало? Вон, купец Третьяков сына сватает — и молод, и богат, и не пьет. А этот… — Федор машет рукой.

— Я хочу его, папенька, — говорит Настя тихо, но твердо. — И он на мне женится.

— Да зачем ты ему? — отец усмехается нехорошо. — Мы не дворяне. Манерам всяким тебя не учили, незачем они нам. Деньги? Наши деньги — они купеческие, для него грязные. Что ты ему дашь?

— Приданое, — говорит Настя, и я чувствую, как внутри нее что-то холодеет. — Большое приданое. Такое, чтобы он согласился.

Отец смотрит на нее, долго раздумывая. В его глазах и боль и гордость одновременно.

— Мы, Шубины, всегда такие. Если вожжа попадет… — вздыхает он. — Но ты не ведаешь, что творишь. Это будет продажа, дочка. Он тебя не полюбит. Возьмет деньги и дай бог если спасибо скажет.

— А я его полюблю, — отвечает Настя, и в голосе ее вдруг прорезается такая тоска, что у меня сердце сжимается. — За двоих полюблю. На всю жизнь. Авось и он когда-нибудь…

Она замолкает недоговорив.

Но я и так понимаю: «Авось и он когда-нибудь оттает».

Глупая. Глупая, наивная девочка. Думала, что любовью можно растопить лед. Думала, что деньги — это мост, по которому она перейдет в его мир.

А вышло… как вышло.

Картина снова плывет, меняется. Теперь отец в комнате Насти. Смотрит на дочку с сочувствием. Качает головой.

— Не договорились мы. Он отказал. Оно и к лучшему.

Слова камнем падают на сердце, дышать тяжело. Отказал.

«Ну уж нет. Все равно будет моим».

Глава 7

Будят меня громкие голоса, звучащие где-то в доме. Тру глаза, вспоминая сон. Жалко Настю, но зря она так вцепилась в этого Константина, зря. Внешность — не главное. А характер у него не сахар, насколько я успела заметить.

Голоса все не стихают, чувствуется в доме какое-то оживление. Может, время ужина пришло? Или гости?

Любопытство и желание отведать запеченой утки заставляет меня подняться, привести себя в порядок и выйти из комнаты. Голова после сна проясняется, и я, кажется, уже лучше ориентируюсь в доме, словно часть памяти вернулась. Иду на звуки и, подходя, без труда понимаю, откуда доносится разговор: из большой гостиной, где обычно хозяйка принимает гостей.

Останавливаюсь у двери и прислушиваюсь к разговору, прежде чем войти.

— Вот как с вами надо было, Сергей? — звучит чужой, мужской голос, вроде бы доброжелательный, но с нотками превосходства. — Пригрозить построже, что выгоню? Честно, я это и намеревался сделать, когда вы не пришли сегодня в училище.

— Как можно, Павел Геннадьевич? — восклицает Елена Петровна. — У Сергея есть и рвение, и талант. Просто к нему нужен особый подход.

— Так любая мать про своего сына скажет, — возражает этот Павел Геннадьевич, кем бы он ни был. — Но если человек не хочет, его не заставишь. Зарывать свой талант в землю или же нет — дело каждого. Однако Сергей меня удивил.

— Да я и сам удивился, — смущенно бормочет Сергей, а я невольно улыбаюсь.

— С тенями надо еще поработать, и мазки потоньше делать, незаметнее. На лепестках слишком густо взяли. А в остальном — явный прогресс!

Не густо, это я специально так сделала, чтобы показать объем. А, неважно, просто разные техники.

— Merci, Павел Геннадьевич. Я старался.

Я чуть не выдаю себя смехом. Старался, как же! И голос такой, как у послушного и исполнительного ученика. Совсем не так Сергей с мамой разговаривает.

— Скажите, когда уже Сереженька сможет нарисовать мой портрет?

— О, до этого далеко, уважаемая. Сначала вашему сыну надо избавиться от привычки каждый раз приносить мне что-то не по заданию. То кувшин пропадет из композиции, то сдвинется что-то, симметрию нарушая. В этот раз все хорошо, но эти мазки…

— Павел Геннадьевич, вы меня тоже поймите, — вдруг эмоционально вклинивается Сергей. — Надоело рисовать по указке: «светотень сюда, рефлекс туда». Душа просит простора! Хочется взять краски погуще, мазок пожирнее, и чтоб не предмет просто, а чувство! Эксперимента хочется!

Ого! Он меня поддержал? Оказывается, ему просто скучно в рамках академических правил. Понимаю, но без базы тоже никуда.

— Эксперимента-с? Ах, Сергей, Сергей… Гляжу я на вас и вспоминаю себя в ваши годы. Мне тоже хотелось всё перевернуть. Вы поймите, свобода — она для зрелого мастера. Для того, кто форму знает так, как священник «Отче наш». Пока вы не набьете руку, не поймете, как лимон сопрягается с фоном,