Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Научился.

— Плохой признак. — Она чуть склонила голову набок. — Мужчины учатся говорить приятное либо когда им очень хорошо, либо когда очень плохо. И судя по стакану — второе.

Я промолчал.

— Вы поссорились? — спросила она уже без всякой иронии.

— Хуже. Расстались. Окончательно.

Ленка выпрямилась. И на секунду — я это видел — в её глазах мелькнуло злорадство. Тёплое, живое, честно заслуженное. Она имела на него полное право.

— Значит,все таки не только у меня.. — тихо произнесла она. — А я, знаешь, полтора года была уверена, что ты не ошибаешся. Что у тебя внутри вместо этого — она постучала по груди- арифмометр.

— Обидно такое от тебя слышать- горько улыбнулся я

— Нет. Обидно было мне в десятом классе. — Она аккуратно поправила манжет. — А сейчас просто любопытно посмотреть, как это выглядит, когда ты не справляешься.

Она смотрела на меня спокойно, изучающе, не отводя глаз. И я вдруг понял, что мне нечем ей ответить, она знала меня до того, как я стал таким.

Злорадства ей хватило ровно на полминуты.

Потому что дальше она увидела то, чего не видел никто: промёрзшую насквозь пустоту за злым лицом. И — надо отдать ей должное — не стала этим пользоваться.

— Ну и дурак же ты, Игорь, — сказала она наконец. Без всплеска, без театра — как ставят диагноз. — Господи, какой же ты дурак.

— Почему?

— Потому что ты всё считаешь. — Она пожала плечом. — Ты всегда всё считал, ещё за партой.Когда мы были вместе. Просчитывал ходы, варианты, последствия. И у тебя это отлично выходит — не спорю, у тебя всегда выходило. Только вот беда, Пахомов: живого человека нельзя просчитать. Его можно только не отпустить. Это единственное действие, которое там работает. А ты вместо этого, я уверена, стоял и думал, как правильнее поступить.

Она была абсолютно права, и от этого стало совсем скверно.

— И ведь ты её потерял не потому, что не любил, — добавила она тише. — А потому, что решил, будто правильно — это что-то важное. В твоём возрасте это ещё простительно. Через десять лет будешь вспоминать и поймёшь, что за идиот я был.

Она помолчала, потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь — крепко, без всякого кокетства.

— Смотреть на тебя тошно. Сидишь, как на собственных поминках, под этих несчастных лабухов, которые пятый раз убивают «Lady in Red». — Она кивнула на мою рюмку. — Плесни и мне. У меня, между прочим, день рождения. Имею право выпить с человеком, который мне когда-то нравился.

— Когда-то?

— Не наглей, Пахомов. — Она впервые улыбнулась по-настоящему. — Тебе сегодня и так много досталось.

Дальше был просто ресторан.

Тосты, чьи-то чужие поздравления, тёплая водка в гранёных рюмках. Лабухи наконец подобрали ноты, и Ленка потянула меня танцевать. Медленный танец в зале, где пахло табаком, духами и кухней

Она была близко. Так близко, что я слышал её запах — не духи, а тот, свой собственный, который помнишь всю жизнь. Её ладонь лежала у меня на плече, и в какой-то момент я почувствовал, что она перестала дышать.

Я посмотрел на неё.

В огромных, влажно блестящих глазах стояли слёзы. Она их не вытирала и не прятала, просто смотрела на меня снизу вверх — открыто, беззащитно, без единой своей обычной колкости. И губы у неё были приоткрыты.

Так близко, что достаточно было наклонить голову.

Я не наклонил.

Не потому, что не хотел — хотел, и ещё как. Просто ясно понимал: сегодня вечером я потерял Марину, а через час перепрыгнуть к Ленке — значит признать, что всё, что было, ничего не стоило. Что я и правда такой, каким меня считает её мать.

Мы расстались. Да. Но не так.

Я осторожно, ладонью, отвёл её волосы со лба. Дотанцевали молча.

Она всё поняла и ничего не сказала

Глава 5 19.10 87 12.00 Америка 17.00 Германия

— Игорь! Игорь, твою мать, ты где витаешь?! Там Джон телефон обрывает!

Аркадий тряхнул меня за плечо, разом выдернув из февральского Хабаровска обратно в контору.

Я подскочил к столу и взял трубку.

— Да, Джон.

— Игор! Тут чёрт-те что творится! — Голос летел через океан вперемешку с рёвом, который стоял за его спиной. Не гул биржевого зала — именно рёв, как на стадионе. — Я такого за двадцать лет не видел! Ни разу!

— Спокойно. По порядку. Цифры.

— Открылись просто ужасно. Половина бумаг вообще не торговалась первые сорок минут — специалисты не могли свести заявки, покупателей не было ни по какой цене! — Он говорил взахлёб, глотая слова. — Сейчас. индекс две тысячи сто с копейками., Игор, ты слушай дальше: подтверждения идут с задержкой, тикер отстаёт почти на час! Никто в этом зале не знает реальную цену! Люди торгуют вслепую!

Я прикрыл глаза. Всё шло по расписанию. Ровно по тому, что я когда-то разобрал по минутам.

— Наши позиции.

— Вот с ними как раз прекрасно! — В его голосе прорезалась истерическая радость. — Наши путы на всплеске уходили по шестьдесят! По шестьдесят, Игорь! Мы их брали по три! Ты понимаешь, что это значит? На бумаге мы сейчас в двадцать раз в плюсе!

— Понимаю. Что с исполнением?

— Вот тут беда. — Он осёкся. — Продавцы есть, их море. Но система захлёбывается, подтверждение сделки приходит через полчаса после отправки. И... — он понизил голос, — Игорь, тут по залу слух пошёл. Говорят, биржу закроют. Совсем. Сегодня.

— Кто сказал?

— Да все говорят! Только что пронеслось по толпе! Кто-то слышал, будто в Вашингтоне обсуждают остановку торгов!

Я посмотрел на часы. Восемнадцать ноль-две по Франкфурту.

— Ставь наши заявки на продажу по восемьдесят.

Секунду в трубке молчали. Потом Джон заорал так, что пришлось отодвинуть её от уха:

— Что?! Ты в своём уме?! Ты меня вообще слышал? Биржу могут закрыть! Если закроют — мы не выйдем ни по какой цене! Наши бумаги к утру превратятся в макулатуру, а утром может не быть ни цены, ни рынка, ни расчётов! Надо сбрасывать сейчас, пока дают шестьдесят! Да хоть по сорок, но живыми деньгами!

— По восемьдесят, — повторил я, чеканя каждое слово. — Выставляй частями, лотами,