Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

другом конце провода видел сегодняшний день насквозь ещё в пятницу — лучше, чем он сам и все звёзды Уолл-стрит, вместе взятые. Типичный янки. Уязвлённая гордость болела у него сильнее, чем разорение.

— Отлично, — бодро сказал я. — Начинай сброс. Частями, лотами, не вываливай всё разом. И одно обязательное условие: всё это время держи в стакане заметную заявку на продажу по восемьдесят пять.

— Зачем? — не понял Джон.

— Затем, чтобы покупатели её видели. Пусть смотрят на восемьдесят пять и думают, что урвали задёшево, забирая у нас по семьдесят и семьдесят пять. Дай им почувствовать себя умными. Человек с удовольствием платит за ощущение, что он кого-то обхитрил.

Джон помолчал, переваривая.

— И ещё, Джон.

Я сделал паузу, чтобы слово весило больше.

— Если всё пройдёт чисто и ты выполнишь мои инструкции в точности — получишь сверху персональный бонус. Десять тысяч долларов.

В трубке мгновенно стало тихо. Всхлипы прекратились, как отрезало.

Десять тысяч наличными в восемьдесят седьмом, для человека, который час назад потерял всё, — это была не премия. Это была новая жизнь. Или, по крайней мере, возможность не начинать её с нуля.

— Я понял, — сказал он совсем другим голосом. — Сделаю всё точно.

Я положил трубку и встретился взглядом с Петром Васильевичем.

— О чём это он там сопли жуёт? — нахмурился полковник. — И что ещё за «колл» такой?

— Да то же самое, на чём мы сейчас сидим. Только наоборот.

— Игорь. — Пётр Васильевич страдальчески поморщился. — Я с ума сойду от твоих американских вывертов. Объясни по-человечески.

— Хорошо. — Я отошёл от телевизора и сел напротив. — Представьте, что новая «Волга» стоит пятнадцать тысяч. Вы приходите к владельцу и даёте ему пятьсот рублей за бумагу. За право через месяц купить у него эту «Волгу» ровно за пятнадцать тысяч — сколько бы она к тому времени ни стоила.

Полковник кивнул, слушая внимательно.

— Дальше просто. Если через месяц «Волга» на чёрном рынке идёт уже за двадцать пять, вы предъявляете бумагу, забираете машину за пятнадцать, тут же перепродаёте за двадцать пять и кладёте в карман девять с половиной тысяч чистыми. Это и есть «колл» — ставка на то, что цена вырастет. У нас с вами ставка ровно обратная: мы поставили на падение.

— А твой брокер, стало быть...

— А наш Джон решил, что после утренних минус семи рынок обязан отскочить вверх. И скупил таких бумаг на всё, что у него было. Плюс залез в долги. — Я пожал плечами. — Рынок не отскочил. Он полетел дальше вниз. И все его права на покупку по вчерашней цене превратились в фантики.

— Дебил, — коротко резюмировал Аркадий из своего кресла.

Потом почесал нос и добавил уже гораздо тише:

— Хотя, если честно... я бы, наверное, поступил точно так же. Когда с утра увидел минус семь, у меня самого руки зачесались.

Пётр Васильевич хмыкнул и покосился на приятеля, но комментировать не стал.

А я посмотрел на часы.

Половина восьмого. Значит, у них половина третьего. Ещё полтора часа до закрытия.

Время есть.

Времени хватало ровно на то, чтобы сыграть последнюю партию — ту, о которой я этим двоим пока говорить не собирался.

И самое смешное, что идею мне только что подсказал сам Джон. Своим разорением.

конец сентября 1987 года

Документы на поездку мне оформили с фантастической скоростью. Справки из института, комсомольская характеристика, выездная виза — всё легло на стол за два дня. Органы, когда им было нужно, умели решать бумажные вопросы без всякой волокиты.

— А когда вы вообще решили, что в Германию мне надо ехать с вами?

Пётр Васильевич крякнул и откинулся на спинку кресла.

— Да мы с Аркашей покрутили этот вопрос. Ни черта он в вашей биржевой математике не понимает: верхушечник, умеет команды раздавать да отчёты собирать. А ты эти рынки знаешь как свои пять пальцев. Смысл посылать дилетанта? Оформим нас официально, примкнём к ведомственной делегации, отколемся на пару недель во Франкфурте, а потом так же тихо — обратно. Тем более там всё решено. Деньги с Уолл-стрит пойдут прямо в наш карманный банк.

— В «Ост-Вест»?

— Ага, — хитро улыбнулся Аркадий.

Я кивнул. Выбор был безупречный. В ФРГ работал советский совзагранбанк — «Ост-Вест Хандельсбанк», через который контора годами гоняла валюту, не привлекая внимания западных регуляторов. Благодаря плотной работе со «Штази» КГБ пророс в Западную Германию так глубоко, что чувствовал себя во Франкфурте почти как дома. Лучшей гавани, чтобы принять и легализовать большой куш, было не найти.

Всё складывалось идеально. Даже слишком.

Изначально ведь план был другой: вести всё из Москвы по межгороду, на кодовых фразах. Прослушка не дремала, и сесть из-за одного неверного слова в трубке было бы обидно — это правда. Но не вся.

Потому что для самой сделки я был не нужен.

Инструкции умещались в три строчки: держать до вечера, ставить на восемьдесят, выходить частями. Их мог исполнить кто угодно, хоть Аркадий по бумажке. Тащить меня через границу, оформлять визу, впихивать в делегацию — ради трёх строчек?

Нет. Меня везли не для этого.

Меня везли, потому что поверили.

Вот в чём была вся штука. Они выложили по сто тысяч наличными на слово семнадцатилетнего пацана — а такие деньги просто так, из любопытства, не ставят. Значит, вопрос «правду ли он говорит» они себе давно закрыли. И как только закрыли, немедленно встал следующий: а сколько ещё можно из него вынуть?

Одно дело — снять куш с чужого краха. Совсем другое — сидеть с этим человеком в одной комнате две недели за границей, без чужих ушей, И спрашивать. Спокойно, по порядку, обо всём подряд. Что будет с нефтью. Что будет с рублём. Куда бежать в девяносто первом. Какие банки открывать и в какой стране.

Крах для них был уже решённым делом. Их интересовало то, что после.

Да и страшно им. Тупо страшно брать на себя ответственность в одиночку.

Я сложил документы в стопку и подровнял её о столешницу.

— Спасибо, Пётр Васильевич.

— Не за что, — отозвался он.

Ну что ж. Две недели во Франкфурте. Значит, будут спрашивать.

А я подумаю, что отвечать.

До вылета оставалось три недели.

А вечером, поднявшись к себе, я обнаружил торчащий из дверной щели листок срочной телеграммы.

«БУДУ