Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

Формальная, значит, подпись… Ну-ну. Внутри у меня противно заныло, потому что с прошлой жизни я знал, что обычно так оно и начинается: не прямым отказом, а задержкой. Я уже прикидывал, где мне еще придется столкнуться с длинной рукой Трубецких, и получалось, что много где. Вот только доказать это никак не удастся.

— Ты чего смурной, Ром? — спросил отец уже на улице, пряча доверенность в нагрудный карман. — Подумаешь, до среды подождать.

— Да так, пап. Не люблю, когда обещают одно, а выходит другое.

— Бюрократия, — пожал плечами отец. — Бумажка бумажку догоняет. Пошли лучше гараж разгребать, а то машину ставить некуда.

По дороге домой мы заглянули в сберкассу и сняли деньги. Отцу я сказал, что заодно куплю коммуникатор, потому что обычные письма из Москвы или Новосибирска идут неделю в один конец. Он кивнул: связь так связь, дело нужное.

Вечер ушел на дедов гараж. Чего мы только оттуда не вытащили: два весла, хотя лодки в семье давно не было, свернутые сети и ящик пустых банок из-под гвоздей. После вчерашней сотни подтягиваний плечи отзывались на каждом движении, так что тяжелое таскал отец, а я сортировал и вполголоса бормотал над хламом скороговорку, сбиваясь чуть не на каждом колпаке. Отец пару раз покосился, но спрашивать не стал.

Пятисотый чистый колпак я выговорил уже ночью, на кухне, шепотом, чтобы не перебудить дом. Язык ворочался как чужой, но я все же справился, хотя последние разы произносил уже чуть не по буквам, боясь сбиться. Наконец серое окно мигнуло коротким «выполнено», счетчик обязательных заданий сменился на восемь, и я улегся спать, костеря систему, которая ни с того ни с сего подалась в логопеды.

Утром во вторник дурной системе взбрело в голову, или что там у нее, отправить меня погулять. То есть до девяти вечера мне полагалось провести не меньше четырех часов вне дома, а потом правильно ответить не меньше чем на десять из двадцати вопросов о прошедшем дне. Вспомогательные записи запрещались. Идиотизм.

Причем первой идеей, пришедшей мне в голову, было забиться куда-нибудь под мост, уставиться в одну точку и так просидеть до самого заката. Как иначе запомнить все события дня, чтобы отвечать на ее дурацкие вопросы, я не представлял. И дело не в раннем склерозе, внезапно свалившемся на мою буйную голову, а в том, что вопросы у нее могли быть какие угодно. Из серии: а скажи-ка, друг ситный, сколько маленьких белых собачек пробежало мимо тебя за этот день, и которая из них несла в зубах красный мяч и гоняла серого кота.

И так, скрипя зубами и костеря на чем свет идиотские задания, я строил коварные планы и придумывал способы опрокинуть изгаляющуюся надо мной систему.

Четыре часа вне дома набрались сами — прогулка, рынок, а под вечер еще и набережная, куда меня вытащили проветриться Витек с Пашкой.

А потом настал момент расплаты. И я, кряхтя и потея, принялся вспоминать, какого цвета ларек стоял возле нашей школы, сколько ступенек вело к рыночному лабазу и какие незнакомые машины стояли сегодня во дворе — это проблем вызвало меньше всего, потому что в последние дни я поглядывал на них и запоминал безо всякой системы, сам того не замечая. Но по итогу кое-как справился. Выехал на тоненького — набрал необходимый минимум: десять верных ответов. На последнем вопросе чуть не завалился на породе собаки, которая меня облаяла. Не то чтобы забыл, я понятия не имел, что за кабыздох такой. Боберман-студебеккер? Поломал голову, вспоминая все породы, о которых хотя бы слышал, потом ляпнул чуть ли не наугад — корги. И угадал.

В общем, спать ложился с одной-единственной мыслью. Не знаю, чем я такое заслужил, но система мне досталась абсолютно чокнутая — больная, сумасшедшая и двинутая на голову. Если бы у нее вообще была голо… На этом месте я уснул и мысль не закончил.

А утреннее окно среды выдало такое, во что я поначалу не поверил: до девяти вечера самостоятельно приготовить на всю семью ужин — первое, второе и напиток. Помощь третьих лиц запрещалась, результат подтверждали едоки.

Отец с утра съездил в управу и вернулся с полным комплектом бумаг: подпись председателя нашлась, едва тот вышел на службу, и никакая длинная рука Трубецких в этой истории не пряталась. Видимо, во мне все-таки разбушевалась паранойя. «Волгу» отец загнал в расчищенный гараж, а я взялся за готовку.

Мать была на смене до вечера, так что кухня досталась мне без боя. Борщ я варил по памяти двух жизней сразу, котлеты жарил по материной науке, подсмотренной за это лето, а на компот из сухофруктов особого таланта и не требуется. В процессе я три раза обжегся, порезал морковь, забыв почистить, так что пришлось выкидывать и переделывать, и чуть не спалил занавеску, слишком близко висящую к плите, но справился. Вернувшаяся вечером мать долго не могла поверить, что все это сварено без нее, и до самого ужина порывалась хоть что-нибудь досолить.

— Мам, ну не трогай! — строго сказал я, отобрав у нее солонку. — Все посолено, я пробовал.

— Да я чуть-чуть, — не сдавалась мать, заглядывая в кастрюлю. — Ты же первый раз в жизни что-то варишь, Ром. Мало ли.

— Съедобно, — вынесла вердикт Таська, доев вторую котлету. — Живи.

— Борщ почти как у меня, — признала мать. — Но все равно какой-то другой рецепт, что ли…

Отец молча пододвинул тарелку за добавкой. В системном окне высветилось «выполнено», и в счетчике осталось шесть заданий. К чему клонила система, стало понятно. Совсем скоро кормить меня будет некому. Заботливая.

За этим самым ужином состоялся и главный разговор о том, куда я буду поступать.

— А сердце у тебя самого к чему лежит, Ром? — спросила мать.

— К машинам, мам. А машины есть и в Москве, и в Новосибирске.

— Тогда я вот что скажу… — сложив руки на клеенке, проговорила она. — Не так уж важно, в какой город ты поедешь, они все большие. Но мне страшно, Ромка, что ты там останешься один и некому будет тебя накормить и предупредить, если рядом появятся нехорошие люди.

— Учту, мам, нехороших людей буду избегать, обещаю. — Я повернулся к отцу: — А ты что скажешь, пап?

— А что я… — хмыкнул отец, складывая газету. — В столицах я не бывал, так что врать не стану. Одно